История свердловского рока 1961-1991 От «Эльмашевских Битлов» до «Смысловых галлюцинаций»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Сфинкс» с первых секунд удивил аудиторию хорошим звуком. Оказалось, что от этого аппарата, который все посчитали уже неизбежным злом, можно добиться сносного результата. Всем быстро стало понятно, что любимая группа «Сфинкса» — «Led Zeppelin». Хороший вокалист Сергей Подгорбунских, отличный гитарист Николай Овчинников, все сыграно, все гладко, но как-то скучно. Точная и длинная цитата из «LZ» навела многих слушателей на философские мысли о сравнительной ценности копий и оригиналов. В любом случае это было самое профессиональное исполнение тяжелой музыки на фестивале, и зал наградил «Сфинкс» заслуженными аплодисментами.

На заседании жюри за «Сфинкс» горой встал Петровец, особо упиравший на сыгранность команды. Впрочем, и остальные худсоветники претензий не имели — вторичность материала была не по их части.

Для «Каталога» на сцене расставили стулья. Кое-кто захихикал: «Старичкам уже стоять не под силу…» Скептики примолкли на первой же песне. Ветераны свердловского рока середины 1970-х Александр Сычёв, Вячеслав Андронов, Владимир Макаров, Владимир Кухтарь и Сергей Наумов дали молодежи прикурить. Для этого им не понадобились ни грохот барабанов, ни рев гитар. Тихий андроновский аккордеон радовал публику гораздо больше, чем дюжина супергитаристов.

В зале сразу установилась теплая дружеская атмосфера. Аудитория слушала «Каталог» затаив дыхание, благо что каждое слово было хорошо слышно. Сычёв с юмором представлял песни, вызывая взрывы смеха. На любой одобрительный вопль Андронов реагировал громким «Спасибо!». Сатирическая «Песня про начальников» повергла зал просто в экстаз. Зрители готовы были слушать «Каталог» бесконечно и долго не отпускали их со сцены.

Обстановка благолепия захватила и жюри, которое единогласно открыло группе Сычёва путь к широкой аудитории.

Следующую команду публика ждала с особым трепетом. Самая известная за пределами Свердловска. Самая титулованная на различных фестивалях. Самая поносимая официальной прессой. Лучшие в городе гитарист, барабанщик и клавишник. Короче — «Урфин Джюс».

Пока зрители трепетали, «урфины» пытались выяснить, способен ли Могилевский физически участвовать в концерте. Программа была отрепетирована на четверых, но после утреннего шоу Насти Леха изрядно накатил и уснул на берегу Исети. Там его нашел Белкин, принес в ДК и более-менее привел в чувство. Могила рапортовал, что готов к трудовым подвигам, но голос его звучал не очень уверенно. Решили рискнуть.

Под золотистым задником с логотипом «Урфина Джюса» появились четверо закованных в черную кожу музыкантов. Зал встретил своих героев овацией, но восторги быстро сошли на нет. Начали с двух новых композиций — «Открытое пространство» и «Карающий ангел», — и это было очень тяжелое во всех смыслах начало. Звучало неплохо, но слушать было особо нечего. Привычный УДшный мелодизм куда-то подевался, а от просто тяжести публика уже подустала. Музыканты ощущали, что все идет не по плану. Запахло провалом. Четыре композиции с последнего альбома подраскачали зал. Публика их знала и принимала лучше, но в любом случае планируемого триумфа явно не получилось. После шестой песни «УД» покинул сцену, не пробыв на ней даже выделенных ему сорока минут.

Зрители расходились обескураженные. То, что ревущий и громыхающий автомобиль «Урфин Джюс» свернул куда-то не туда, почувствовали многие. Но не до всех сразу дошло, что они наблюдали проезд катафалка. Молодой Макс Ильин от выступления даже получил удовольствие: «Все ругались и плевались, а мне понравилось. Визуально это было очень круто». Более опытные зрители осознавали, что только что присутствовали при безвременной кончине великой группы. «Крах «Урфина Джюса» был окончателен и бесповоротен. И Могилевский ни в чем не виноват — он дудел, как мог» (Олег Ракович).

Впрочем, за кулисами именно Леху обвинили в грехе джюсоубийства. «Саша торжественно заявил, что я уволен из группы «Урфин Джюс»! — вспоминает Могилевский. — В тот вечер «УД» умер, но на мне лежит не более 50 % вины за его убийство — программа провалилась в целом». То, что проблема была не только в Могилевском, чувствовал и сам Пантыкин. Все утешали Сашу, подбадривали, говорили, что по звуку это был лучший концерт «УД» в Свердловске, что все дело в старом репертуаре. Но безутешный Пантыкин быстро уехал домой. Раздавленный Могилевский остался за кулисами: «Я горько плакал, уволенный отовсюду, но Бутусов приобнял меня и сказал: «Леха, хватит рыдать. Завтра реабилитируешься»».

Жюри «Урфин Джюс», конечно же, аттестовало, хотя члены судейской коллегии не могли отказать себе в удовольствии потоптаться на ближнем. Пантыкину были предъявлены и шероховатости в текстах, и устаревший репертуар. Заседание жюри посетил Виктор Олюнин, который не мог пропустить обсуждение своей «любимой» группы. Он опять, как и два года назад, поднял вопрос о названии. Стали судить и рядить, как следует называться группе, имя которой знали во всех концах СССР. Именно во время этой дискуссии прозвучала сакраментальная фраза о том, что «Свердловск — это особое региональное место, где идеологические акценты стоят по-другому, нежели в Москве и в Ленинграде»… До чиновников от культуры еще не дошло, что идеологические акценты к лету 1986 года уже изрядно пообвисли.

Третий фестивальный день открывал «Егор Белкин и друзья». Друзьями Егора были «Урфин Джюс» в полном составе + Бутусов (гитара) и Умецкий (бас). Вчерашний провал «УД» не мог не сказаться на настроении двух третей Егоровского коллектива, но даже клавишник Пантыкин, пребывавший в похоронном настроении, этого не показывал. Оставшаяся треть старалась всеми доступными способами поднять коллегам настроение. Учитывая вчерашний урок, все были трезвы как стеклышко.

Зал завелся уже на первой песне. Звук наконец-то стал отменным, и слова были отчетливо различимы. Егоровский сольник «Около радио» знали все, и публика радостно подпевала каждой знакомой строчке. Музыканты почувствовали настроение зала и приободрились. Каждая следующая песня программы звучала энергичней предыдущей. На четвертом номере Егор подохрип, но это никого не смутило. Атмосфера была такая, что Белкин мог бы просто играть на гитаре, обаятельно улыбаться и покачивать головой — публика радостно приветствовала бы и это. На «Банановой республике» Слава с Димой свои подпевки дополнили такими зажигательными подтанцовками, что зрители чуть не сошли с ума. В ажиотаже они даже не заметили, что крамольную строчку «брат в Афганистане» Егор или заменил чем-то удобоваримым, или просто проглотил. Народу было не до деталей. Народ кайфовал. После семи песен зал вытащил «белкинцев» на бис, в полной эйфории выслушал «Братство по ветру» и, восторженно побушевав еще немного, успокоился. Пока зрители тянулись к выходу, а Егор сматывал провода, к нему подошел явно незнакомый мужик, крепко пожал руку и отечески сказал: «Егор, береги себя!» Белкин осипшим голосом пообещал беречься.

Успех был полный. Все сравнивали триумф Егора с конфузом «Урфина Джюса». Делали это и члены жюри, посыпая солью и без того истерзанную душу своего коллеги. «Очень живо и непосредственно… Здесь явно Пантыкин на месте, и смотрится гораздо выгоднее, чем в «УД». Именно в таком составе хорош дуэт Белкин—Пантыкин…» (Владимир Петровец). «Группа Егора Белкина» была аттестована единогласно.

К моменту фестиваля группы «Метро» фактически не существовало уже года полтора. Взбодренный открытием рок-клуба Аркадий Богданович лишь в начале лета начал думать о предстоящем выступлении: «Случайная мозаика не сложилась и не могла сложиться: была всего неделя репетиций — и вперед!» Половина старого «Метро» на фестивале уже выступила в других коллективах: Алина — в «Чайфе», Злобин — в «Тайм-Ауте». Ветеран Огоньков на сцене явно скучал. Юному новобранцу Максу Ильину было интересно, но что и когда играть на своей гитаре, он представлял слабо. Это был сценический дебют «Метро», но дебют с похоронным оттенком. Новые песни сильно отдавали замшелыми ВИА, а в старых хитах «Метро» вокал Богдановича стал почему-то похож на голос Михаила Боярского, что мало кому понравилось. Даже появление на сцене трубача и персонажа с духовым рожком оживления в музыку не внесло. Зал свистел, топал и кричал: «Долой!» Можно согласиться с констатацией Богдановича: «Мы не готовы были выступать, а нас не готовы были слушать».

Правда, жюри почему-то уперлось не в музыкальную слабость «Метро», а в идеологическую направленность текстов Николая Краснова. «Злобность у группы в текстах просто непомерная. Ругань, ядовитая слюна… Что с ними? Таким группам с таким подходом не место в наших рядах…» (Сергей Сиротин). Богдановича подобные обвинения просто удивляют: «Ничего особо злобного в наших текстах не было. Помню какую-то строчку про дацзыбао, к которой постоянно цеплялись. Присутствовала некоторая двусмысленность, возможно, сквозило раздражение, о котором я даже не думал». А жюри подумало… и не аттестовало «Метро».

В отличие от «Метро», для которого 22 июня 1986 года стал днем агонии, «Апрельский марш» считает эту дату официальным днем своего рождения. Роды, правда, проходили в муках. Звук опять испортился, голоса Гришенкова было не разобрать. Из-за врожденной скромности штатный на тот момент барабанщик «АМ» Илья Скуратовский решил не выходить на сцену. Его подменил «флаговец» Альберт Потапкин. На второй песне появилась Настя в темных очках и модном прикиде. Сегодня, глядя на фестивальные фотографии, некоторые восхищаются ее продуманным имиджем! На самом деле все решалось спонтанно. За десять минут до выхода на сцену за кулисами «марши» отловили Игоря «Терри» Перина, сняли с него огромные штаны, надели на Настю, добавили чью-то куртку. «Имидж» был готов.

Голос солистки был слышен плохо, но публика обожала ее гораздо больше, чем незнакомых очкариков. Из зала доносились крики: «Настя, я люблю тебя!» и «Мужики, уйдите, пусть она одна поет!» Покрасовавшись минут десять (из-за гула аппаратуры что именно она пела было трудно понять), Настя ушла за кулисы. Гришенков объявил «самую старую песню на свете» — композицию «Впечатления иного времени», созданную по мотивам мелодий, расшифрованных с древних шумерских табличек трехтысячелетней давности. Публике она не понравилась, видимо, древних шумеров в зале было немного. В воздухе запахло помидорами. Большинство свистело, меньшинство, сумевшее разобрать отзвуки «Sparks» и «King Crimson», аплодировало. Среди последних был будущий вокалист «Марша» Михаил Симаков: «Почему-то я решил, что «Апрельский марш» — группа из УПИ, где учился я сам, и это сразу вызвало мою симпатию. Они играли нудную амбиентную вещь, навеянную Брайаном Ино, и это было очень непохоже на других, у которых гремели барабаны и ревели гитары. Мне понравилась именно их странность, но народ, пришедший как раз на гром и рев, начал свистеть. Это меня возмутило — ну не так, как все, чего свистеть-то?»

Грахов, увидевший потенциал «АМ», растолковал жюри, что они — «ищущие ребята, их оценивать рано, они еще не смогли показать то, на что способны…» «Апрельскому маршу» присудили двухмесячный репетиционный период.

Во время объявленного Калужским большого перерыва публика замерла в ожидании «Наутилуса». За занавесом слышалось какое-то движение.

Архитекторы — специалисты по визуальным эффектам — и «НП» очень серьезно подошли к оформлению своего выступления. Продумано было все — от костюмов до кордебалета. Огромный задник с заборными надписями был заказан специально для их шоу, и «наутилусы» очень расстроились, когда его опустили в пятницу на выступлении «Чайфа». Кордебалет составляли ударные силы студенческого театра миниатюр САИ Игорь «Терри» Перин, Андрей «Напа» Наплаков, Сергей «Корни» Корнет, балерина Галя Бочкарева и бритый налысо Олег Озеров с приклеенным осельцом. Найденным за кулисами сварным конструкциям тоже предстояло сыграть важную роль в концерте. Их обтянули калькой и установили на сцене.

Костюмы готовить стали задолго. В начале лета Грахов, Бутусов и Умецкий посетили руководство Свердловского дома моделей одежды и попросили помочь. Но это была чистая дипломатия. На самом деле с молодыми сотрудницами СДМО конструктором Таней Безматерных и модельером Лидой Орловой все было обговорено заранее, и они уже вовсю думали, как будут выглядеть будущие рок-звезды. Купили белую бязь и стали варить ее в огромном баке с добавлением красителя. Высушивали и варили снова уже в другом колоре. Получилось яркое полотно в цветастых разводах. Из него скроили и сшили четыре широченных костюма. Весь процесс, включая примерки, занял больше недели.

Когда перед выступлением «наутилусы» надели яркие пиджаки со штанами, Лида ахнула: после трех бессонных ночей лица у музыкантов были зеленоватого оттенка, что особенно бросалось в глаза на фоне цветастых костюмов. «Я всегда носила с собой коробочку театрального грима, которую в ту пору дефицита использовала в качестве косметики. Пришлось срочно его применить. Я не особо увлекалась музыкой, и рок для меня был довольно абстрактным понятием. Поэтому на выбеленные лица «наутилусов» я нанесла абстрактные геометрические фигуры в стиле Кандинского». Имидж дополнили узкие темные очки-полоски, привезенные Бутусовым из турпоездки в Польшу. В мешковатых костюмах, с густо наштукатуренными физиономиями, с треугольниками и квадратиками на щеках «наутилусы» приобрели вид четырех грустных Пьеро, непонятно как попавших вместо кукольного театра в Дом культуры имени Свердлова.

В уставшем от ожидания зале кто-то запел «Светит месяц, светит ясный». Как только остальные зрители радостно подхватили знакомый мотив, перед занавесом появился «Терри», который через охрипший мегафон стал вопрошать, все ли готовы к встрече с прекрасным. Публике уже надоело рапортовать о самоготовности, когда свет наконец погас и занавес открылся. В темноте были видны только подсвеченные изнутри белые кубы. Из них, эффектно прорвав кальку, появились «наутилусы». Зал взвыл от восторга. Зазвучала «Радиола».

«Разлука» еще не была записана, но тусовка уже знала все новые песни наизусть. Зал подпевал Бутусову, не обращая внимания на мелкие накладки вроде сбоя ритма на «Раньше было совсем другое время» или лопнувшей гитарной струны на «Рислинге». Под «Взгляд с экрана» появился кордебалет и на заднем фоне начал иллюстрировать историю о соблазнении юной девушки и о висящем на стене киноактере. «Алчи, Алчи» исполнили под два баяна. Разворачивавшиеся черно-белые меха и мерцающий свет превратили выбеленные лица Пифы и Могилевского в какое-то подобие средневековых гравюр. В концовку этой песни неожиданно вплелся припев «Хоп, хэй-хоп!» из маккартниевской «Mrs. Vanderbilt». Публика в очередной раз охнула от радости. Она не замечала, что Слава старается не форсировать голос. Лишь немногие посвященные были в курсе, что ночью на репетиции димовского металлического «Степа» он доорался до того, что горлом пошла кровь. Под финальное «Последнее письмо» на подиуме позади группы собрался десяток заранее предупрежденных рокеров. Шахрин, Кормильцев, Пантыкин и другие дружно тянули «Гудбай, Америка, о-о-о». Забравшиеся на колосники Терри и Корнет пускали в зал самолетики и сыпали на артистов мелко нарезанную цветную бумагу. Под впервые исполненную саксофонную коду сцена опустела.

Потом были долгие бурные аплодисменты, переходящие в овации, выход на бис и широкие улыбки музыкантов. «Тогда я последний раз видел, как Бутусов улыбается на сцене», — на всю жизнь запомнил Макс Ильин. Больше других радовался Могилевский: «Я понял: это победа! В том числе и моя личная! А это значит, что я остаюсь в обойме».

Заседание жюри было недолгим. Все выступления сводились к одному — аттестовать. Что и было сделано.

Вечерний концерт начался с получасовым опозданием. Курильщики на крыльце понимающе переглядывались: «Полковник настраивает звук». Когда публика расселась, Калужский объявил, что следующая группа не имеет названия, и предложил придумать коллективу подходящее имя.

«Безымянные» ветераны были одеты строго. Скрипкарь и Рютин — в черных рубашках с белыми галстуками, а Пантыкин с Котовым — наоборот, в белых рубашках с черными галстуками. Правда, Пантыкин сидел за роялем спиной к залу, и, ради соблюдения приличий, галстук-«селедка» болтался у него на спине. Программу открыл старый трековский боевик «Кто ты есть». Полковник не подкачал, звук был на высоте. Аудитория радостно приветствовала и хорошо знакомые «Гонки». Экс-гитарист «Трека» Михаил Перов впервые слушал родные мелодии из зала: «Для меня лучше, чем группа Скрипкаря, вообще ничего на фестивале не было. Наконец-то появился звук, и стала слышна сложная и умная музыка».