История свердловского рока 1961-1991 От «Эльмашевских Битлов» до «Смысловых галлюцинаций»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Через месяц после открытия в правление было подано сорок заявлений от групп-кандитатов. Вступить в клуб хотели и старшеклассники из школьных ансамблей, и, например, Юрий Хазин, музыкант с богатым сценическим опытом: «В филармонии все песни, которые хоть чуть-чуть выбивались из общего ряда, просто душились. Единственное, где можно было показать свое творчество, был рок-клуб».

«Показать» непосредственно в рок-клубе что-либо было крайне затруднительно. Новорожденная организация занимала комнату № 64 общей площадью всего 20 кв. м. Находилась она на втором этаже в дальнем углу ДК имени Свердлова. Ступеньки лестницы были постоянно заняты музыкантами — в саму каморку все желающие не могли войти физически. У окна восседал администратор Александр Калужский. На Сашином столе стоял телефон, номер которого, 51-40-63, через пару лет знали во всех концах СССР. На полках стояли два магнитофона «Олимп МПК-004С», которые Полковник для улучшения качества записи переделал на 38-ю скорость. В стенных шкафах хранились клубная документация, самиздатовская рок-периодика и магнитофонные записи. Комнату украшали плакаты с Миком Джаггером, Китом Ричардсом и «Генеалогический рок-кустарник» свердловских групп. За пять лет существования рок-клуба интерьер почти не изменился, добавились только цветной телевизор и видеомагнитофон «Электроника».

Главной задачей клуба была организация нормальной концертной жизни. Для этого надо было решить две проблемы: аттестовать группы и залитовать их песни. Аттестация подразумевала просмотр коллективов, а это было осложнено вопросами, связанными с аппаратурой, площадками и худсоветом. Удалось договориться, что члены жюри оценят профессиональный уровень команд во время фестиваля. Правление рок-клуба приналегло на литование репертуара рок-групп. Два человека взвалили на себя тяжкое и неблагодарное бремя помощников цензоров. Пантыкин готовил рецензии на музыку, а Сергей Фунштейн — на слова. Естественно, писали они исключительно в комплиментарном ключе. Заготовки поступали к «профессионалам» — композитору Сергею Сиротину, журналисту Евгению Зашихину и преподавателю филологического факультета УрГУ Леониду Быкову, которые оценивали песни еще раз, решая, пропускать ли их в народ. К музыке обычно претензий не было, Сиротин давно был знаком с Пантыкиным и доверял его мнению. А вот преодолевать зашихинский барьер было гораздо труднее. По словам Грахова, любимым выражением Евгения было «фига в кармане», и он подозревал эту фигуру из трех пальцев даже в самых безобидных текстах.

Сам Зашихин считает, что он не столь уж придирался: «Я не был их врагом. Все знали и понимали, что я терпимое зло. В худсовете мне было очень интересно. Мне даже ругаться там нравилось — уж слишком у некоторых были провальные тексты. Часть их просто снималась с рассмотрения. Они были настолько беспомощны, что даже не доходили до стадии рецензирования. А вообще, в истории литературы цензура порой играет положительную роль. Стремясь преодолеть ее преграды, авторы создавали настоящие шедевры».

Литовочные баталии обычно проходили бурно. Например, 13 апреля решалась судьба сразу нескольких программ. Все сданные на литовку тексты «Тайм-Аута» были отвергнуты. В топку отправились и стихи «Р-клуба», несмотря на протесты их автора Николая Соляника. Дошла очередь до «Наутилуса». 60 % их текстов Зашихин милостиво пропустил, а остальные забраковал. «Фига в кармане» была им обнаружена в песнях «Снежные волки», «Алчи, Алчи» и «В который раз я вижу рок-н-ролл» («Даже не понимаю, почему я «Алчи» зарубил — она мне всегда нравилась», — недоумевает сегодня Евгений). Тут уж взорвался Илья Кормильцев. Впрямую дураком он цензора не называл, но всячески давал понять свое отношение к его мнению. Распаляло Илью еще и то, что у Зашихина были претензии к его собственным текстам, написанным для Белкина и «Урфина Джюса». Стороны расстались недовольные друг другом…

Подписанные и рок-клубовскими, и официальными рецензентами бумаги поступали в областное управление культуры, где их рассматривали еще раз. Если текст песни не вызывал вопросов и там, то на него накладывалась круглая печать — все, литовка получена. Власть разрешает исполнять эту песню перед слушателями. Такая громоздкая структура была неповоротливой, но все же она заставила работать ржавую машину МДСТ, которая за пять предыдущих лет не залитовала ни одной песни.

Илья Кормильцев в январе 1987 года в интервью казанскому журналу «Ауди Холи» дипломатично описывал свердловскую цензуру так: «Тексты литует целая компания людей, известных в городе деятелей культуры, которые устраивают и нас, и верхи. Этим людям в основном под сорок, но они врубаются. В литовочной компании должны быть люди со значками или с билетами, но которые нам сочувствуют».

Первыми в бюрократическую мясорубку прошли произведения «Наутилуса» и «Чайфа» — самые сильные в текстовом отношении. Правление рок-клуба рассчитывало, что, относительно легко получив документы, лидеры проторят путь для остальных групп. Расчет оказался верным — в середине июня 6 песен «НП» и 8 песен «Чайфа» были залитованы. Дальше действительно стало полегче. Но это было потом…

А пока члены рок-клуба наслаждались своим новым легальным статусом. День дурака рок-тусовка отпраздновала в дружественном Доме кино, на сцене которого сборная команда рокеров в восточных тюрбанах и халатах исполнила «Если б я был султан».

12 апреля в Свердловске состоялся концерт Сергея Курёхина и Сергея Летова. Это было первое выступление заезжих неофициальных музыкантов, прошедшее вполне легально. Организовывал концерт не рок-клуб, а свердловские джазмены, но половину зала клуба горного института занимали рокеры. Летов играл на саксофоне и массе других духовых прибамбасов, Курёхин потряс публику сеансом одновременной игры на двух роялях, а также извлечением из них звуков с помощью бритвы и электроплитки. Вечером Николай Грахов взял у Курёхина большое интервью, через год украсившее один из номеров самиздатовского журнала «Марока».

Через день должен был состояться второй концерт дуэта Курёхин—Летов. Но возникли неожиданные препятствия, причем, как ни странно, не идеологического характера. На концерт продавались билеты аж по 90 копеек штука. Проводились они через общество «Знание». Аппарат попросили у филармонии, которая, узнав, что здесь пахнет какими-то деньгами, обиделась и забрала все свое имущество. Восемьсот зрителей рисковали остаться с носом. Ситуацию спасли Пантыкин со Скрипкарем, в последнюю минуту собравшие все, до чего могли дотянуться, и озвучившие этим зал. За пульт сел Полковник, и, естественно, звук оказался на высоте. На этот раз элементов шоу было больше, гостям помогали свердловские джазмены.

Городская пресса информировала читателей о первых шагах рок-клуба весьма скупо. Пара бесед Григория Гилевича с Граховым и Пантыкиным на местном радио информационный голод не утолили. Лучшим рекламным роликом СРК стал киножурнал «Советский Урал» № 13, снятый молодым Алексеем Балабановым и вышедший в прокат в самом конце весны. С широких экранов кинотеатров к зрителям обращались «Урфин Джюс», Бутусов и Шахрин, звучали их песни. В Свердловске случился уникальный для советской киноиндустрии казус: многие зрители, купившие билет на сеанс, уходили из зала, посмотрев только журнал.

Руководители городской культуры, еще вчера гнобившие «самодеятельные ансамбли», вдруг резко захотели предъявить их творчество народу. Намечался Праздник советско-чехословацкой дружбы, и гостям из города-побратима Пльзеня было решено показать, что в Свердловске поют не только «Уральскую рябинушку». Рок-клуб настоятельно попросили организовать выступление нескольких рок-групп в Историческом сквере в центре города, причем под фонограмму. Отказаться было невозможно. Выбор чиновников пал на «Урфин Джюс», «Наутилус», «Флаг» и «Трек». То, что «Трека» уже три года как не существовало, заказчиков волновало меньше всего. Отобранные для концерта композиции чудесным образом получили литовку, правда, однократную (существовала, как оказалось, и такая).

Все музыканты были по уши заняты репетициями фестивальных программ. Но против лома нет приема — пришлось им отвлечься. Накануне концерта состоялся его прогон пред светлыми очами Виктора Олюнина. Музыканты относились к предстоящему «фанерному» мероприятию подчеркнуто наплевательски. В горкоме комсомола инструментов, понятное дело, не было, поэтому роль клавиш и барабанов исполняли стулья, а гитаристы «играли» на каких-то палках. Тем не менее Олюнин и компания внимательно смотрели на этот дурдом, делали замечания и сетовали на неготовность рокеров к завтрашнему мероприятию.

13 июня зарядил мелкий противный дождик, под который все наотрез отказались выносить свои драгоценные инструменты. В кладовой горного техникума Игорь Скрипкарь разыскал списанную несколько лет назад рухлядь, и с этим старьем свердловские рок-музыканты впервые появились перед глазами тех самых широких народных масс, к которым их не пускали последние пять лет. На бас натянули какую-то веревку, причем одну. Заметили ли это зрители, не известно. «Широкие народные массы» в количестве около ста человек мокли под дождем в пятидесяти метрах от сцены на другом берегу реки. Чехи среди них присутствовали вряд ли. Музыканты покривлялись, попринимали героические позы, главным образом стараясь не поскользнуться на мокром покрытии. Через час все закончилось. Спустя четыре дня в газете «На смену!» вышел репортаж о «митинге за мир», в котором упоминались неназванные группы рок-клуба. Зато заметка была проиллюстрирована фотографией: «Вокалистка рок-группы Настя Полева и ударник Андрей Котов». Впервые двое из свердловских рокеров смогли увидеть себя на страницах газеты. Правда, отличить Настю от Пионера было затруднительно, но это мелочи.

Музыканты вернулись к репетициям. До фестиваля оставалась неделя. В клубе горного института почти каждый день прогоняли программы Насти, Егора и «Урфина Джюса». Бедного Назимова, который барабанил во всех трех, просто шатало от усталости. Подобная нервотрепка царила еще на двух десятках репетиционных баз Свердловска и близлежащих городов.

Наконец, 20 июня 1986 года, I фестиваль Свердловского рок-клуба начался. Три его дня стали поворотным моментом истории уральского рок-н-ролла.

После бурного июня в июле как будто настало затишье. Но это впечатление было обманчиво — сразу несколько групп занялись созданием новых альбомов. «Отражение» приступило к «Другой игре». Разобиженный «Флаг» начал работать над песнями, впоследствии вошедшими в альбом «Мы из СССР». Группа Скрипкаря тоже готовилась начать фиксацию материала, над которым трудилась уже два года. Хуже всех приходилось Могилевскому: каждое утро он уезжал в Первоуральск, где вместе с Николаем Петровым ваял первый альбом «Ассоциации», а вечером возвращался в Свердловск, чтобы ночью в составе «Наутилуса» записывать новую программу. В подвале клуба архитектурного института шла еженощная работа. Звукооператор «НП» Андрей «Макаревич» Макаров недавно устроился на должность завклубом и создал все условия, чтобы музыкантам никто не мешал. Правда, помехи возникали все равно.

Об одной непредвиденной паузе вспоминает Виктор Комаров: «Как-то ночью к нам в подвал Дима Тарик принес сделанный им первый в Свердловске радиомикрофон. Он был без шнура, только маленькая пипка-антенна болталась. Мы как раз тогда репетировали «Шар цвета хаки». Бутусов начал орать в этот микрофон «Марш, марш левой!» Где-то через полчаса раздался требовательный стук в дверь. Открываем — менты из расположенного по соседству кировского РОВД. Оказывается, микрофон работал на их частоте. Они сидели в дежурке, ни о чем плохом не думали, и вдруг из всех динамиков жуткий вопль «Марш, марш левой!». Пока они поняли, что происходит, Славины вопли выслушали раз восемь. Потом все вместе посмеялись. Парни были молодые, почти наши ровесники, а «Наутилус» к тому времени пользовался небольшой, но уже известностью».

Подобные происшествия служили отличной разрядкой в разогнавшемся механизме рекорд-сессии. Запись альбома полным ходом двигалась к завершению. Он уже имел название, которое, по словам Комарова, появилось случайно. «Макаров просто настраивал микрофон и попросил в него чего-нибудь поорать. Ну мы и начали вопить первое, что в голову пришло. А пришла нам народная песня «Разлука». Изначально это была рабочая запись, на третьем куплете там даже слышно, как Слава ржет». Но после прослушивания с «нестройной акапеллы» решили альбом начать. Так он обрел название и «Эпиграф».

Чем бы ни были заняты свердловские музыканты, их общий выходной пришелся на 2 августа, когда состоялась II творческая мастерская рок-клуба, или, как ее еще называли, второй тур фестиваля. Отдохнув в зрительном зале и полюбовавшись на молодых коллег, махры снова принялись за работу.

5 августа в клубе САИ собрались полтора десятка музыкантов и руководителей рок-клуба для прослушивания нового альбома «Наутилуса Помпилиуса». Эффект не был таким ошеломляющим, как от «Невидимки» — почти все песни уже знали по концертным выступлениям. Некоторые даже оценили «Разлуку» как неудачу «НП». Это видно по коллективной рецензии, опубликованной в «Свердловском рок-обозрении». Читая ее, можно заметить, что разбираются все песни «Разлуки», кроме двух — «Хлоп-хлоп» и «Скованные одной цепью». Дело в том, что на момент выхода журнала (март 1987) эти две композиции еще не были залитованы.

Когда в конце августа худсовет собрался для литовки новой программы «Наутилуса», споткнулись именно об эти две песни. Заседание вел Николай Грахов: «Когда литовали «Скованных…», Зашихин испугался и отказался подписывать документы: «Я не вижу смысла — это фига в кармане. Я не сторонник подобного». Кормильцев в это время ждал на лестнице. Я обрисовал ему ситуацию. Он начал заламывать руки: «Мне надо, чтобы эта песня прозвучала именно сегодня, именно сейчас! Завтра будет уже поздно!» Чуть не плакал». Но Зашихин давлению не поддался: «Песня сразу произвела на меня впечатление, но я был просто уверен, что это не прокатит, и отказался голосовать за нее. Потом Илья подарил мне текст «Скованных…» с дарственной надписью, трогательной, но по-кормильцевски издевательской».

Две крамольные песни были официально «удалены» из альбома (именно поэтому «СРО» о них и не упоминает). Они не исполнялись на концертах еще полгода. В Свердловске одновременно ходили два варианта «Разлуки» — полный и официально-кастрированный. Судя по тому, что публика прекрасно знала и «Скованных…», и «Хлоп-хлоп», второй вариант альбома крутили только в обкомах, горкомах и управлениях культуры. За пределами Свердловска распространялась полная «Разлука», дотянуться до других регионов у уральских цензоров руки были коротки.

Первый сезон рок-клуба открылся 5 октября концертом фестивальных лауреатов. На этот раз оформители решили соорудить на сцене дворик, специально под выступление «Чайфа». Неподалеку от ДК, на стройплощадке драмтеатра, рубили деревья, и возникла идея поместить в декорацию целую яблоню прямо с ранетками. Кое-как дерево затащили, привязали к штанкете и приподняли. Стояло как влитое.

Блеск декораций смогли затмить разве что штаны выступавшего первым Белкина. Они были шириной не меньше занавеса ДК Свердлова. Программа же Егора ничем от июньской не отличалась. Зато «Чайф» ожиданий не обманул, представив на 90 % новые песни. Номера радовали своей злободневностью: «Белая ворона» пародировала наутилусовский «Взгляд с экрана», «Вольный ветер» с бегуновским соло на балалайке был посвящен журналистке Марии Кирилловне Пинаевой, буквально на днях наехавшей на рок-клуб из радиоприемника. Алина, оттенявшая голос Шахрина своим бэк-вокалом, неожиданно вышла вперед и спела «Акцию». В финале прозвучал рок-н-ролльный гимн «Вместе немного теплей».

«Наутилусы» готовились 45 минут. Сводный хор из заскучавших зрителей шестого-седьмого рядов перепел весь знакомый репертуар — от «Из-за острова на стрежень» до «Двух трактористов». Наконец свет погас, и из-за занавеса раздалась «Разлука», подхваченная уже всем залом. В свете рампы перед зрителями предстал «Наутилус» в новом облике «милитари» — галифе, сапоги, «ордена» на груди. Новый имидж разработала Таня Безматерных. В статичной фигуре Бутусова чувствовалась с трудом сдерживаемая агрессия, выплеснувшаяся в зал в новой песне «Мальчик-Зима». Программа состояла в основном из «Разлуки», но сценическая подача придавала некоторым из номеров другой смысл. В «Нашей семье» Могилевский вышел вперед с армейским барабаном, и номер сразу приобрел антивоенный смысл, смыкаясь с «Шаром цвета хаки». Звучание заметно уплотнилось. Саксофона стало больше, появился пятый «наутилус» — клавишник Алексей Хоменко. Группа выстроила прочную звуковую стену, которая встала между ней и зрительным залом. Публика могла бесноваться сколько угодно, но музыканты словно не видели и не слышали ее. Они будто существовали в иной герметичной реальности. Это был первый выход «Наутилуса» в том образе, который в следующие два года принесет коллективу всесоюзный успех.

Возродилась традиция рок-семинаров, на сей раз с подачи областных комсомольцев. 17–19 октября два автобуса рокеров заперли на турбазе «Селен». Культурная программа состояла из ночь напролет работающего видеомагнитофона с зарубежными клипами, убойного концерта «Чайфа» и чуть задним числом отмечавшегося дня рождения Бутусова. Над расширением сознания собравшихся поработали два гостя. Алексей Одинцов из Новосибирска рассказал об английском «новом джазе», а Андрей Бурлака — о делах в дружественном Ленинградском рок-клубе. На тот момент Андрей из всей свердловской музыки слышал только записи «Урфина Джюса», «Трека» и «Наутилуса». «В июне на ленинградском фестивале я познакомился с Граховым и Калужским. И по их приглашению приехал в «Селен». С самого начала я был поражен высоким уровнем организации. Все работало как часы — транспорт, расселение, питание. По утрам Марат Файрушин ходил и будил всех к завтраку. Я перезнакомился со всеми. Подвели ко мне какую-то пигалицу: «Это Настя Полева». Батюшки, я-то представлял ее по записям «Трека» как высоченную длинноногую блондинку. Посмотрел выступление «Чайфа» и с ходу был покорен их музыкой. В дорогу Грахов мне вручил альбом «Наутилуса», а я попросил записать на обороте вот это выступление «Чайфа». Творчество свердловчан я стал в Питере пропагандировать, как только мог».