По городу поползли упорные слухи, что Пантыкин задумал сделать Шевчука вокалистом «Урфина Джюса». Вряд ли они имели под собой основание — зная вольнолюбивый норов лидера «ДДТ», трудно представить, чтобы он согласился быть где бы то ни было на вторых ролях. Белкин никогда не рассматривал всерьез идею пригласить Юру в «УД»: «Я прекрасно видел, что Шевчуку нужна своя группа, заточенная именно под него. А Саша, возможно, строил планы. У него всегда голова была полна завиральными идеями». Пантыкин яростно отрицал проект расширения состава «УД» до квартета. Он лишь мечтал перетянуть Шевчука в Свердловск насовсем. Кормильцев был настроен резко против такой идеи. Еще в день приезда башкирского гостя Илья вывел Грахова в коридор и стал убеждать его, что Шевчук, мол, «не наш человек, чуждый свердловскому року». Главному местному рок-поэту явно не нравилось появление потенциального конкурента. Как бы то ни было, Саша предложил уфимскому эмигранту кров и работу в зарождавшейся супергруппе «Глобус».
Центральный парк культуры и отдыха имени Маяковского являлся, сообразно своему названию, главным местом расслабления свердловчан после трудов праведных. С культурой в парке дело обстояло похуже. Кроме десятка аттракционов, колеса обозрения, зала игровых автоматов и кинотеатра душа культурного горожанина постоянно требовала чего-то еще. Для удовлетворения запросов этой души в парке работала фирма обслуживания «Досуг», при которой существовал музыкальный ансамбль «Глобус». Он музицировал не только в самом ЦПКиО, но и озвучивал разнообразные мероприятия по всему городу и даже за его пределами. В начале июля администратор «Глобуса» Александр Сульдин предложил халтурку Пантыкину, который тут же сообразил, что в парке можно репетировать «Урфину Джюсу» да еще и получать за это деньги.
К началу августа состав «Глобуса» выглядел следующим образом: Белкин (гитара), Скрипкарь (бас), Пантыкин (клавиши), Назимов (барабаны). Пели Юрий Шевчук и Наталья Беляева-Степанова, до того работавшая в сочинских ресторанах и нескольких филармониях. Года через четыре первые советские антрепренеры могли бы выложить за одно выступление такого коллектива (даже без Беляевой-Степановой) любой немыслимый гонорар. Пока же ставка музыкантов должна была составлять 150 рублей в месяц. Репертуар состоял из эстрадных шлягеров. Шевчук разучивал песни Юрия Антонова и «Непогоду» из фильма «Мэри Поппинс, до свидания». Правда, «Глобус» отрепетировал и несколько самых безобидных песен «ДДТ», вроде «Башкирского меда», но спеть их удалось только пару раз.
Работа в фирме «Досуг» оказалась тяжелой и неблагодарной. Чуть ли не ежедневно на случайном транспорте музыкантам приходилось выезжать на предприятия, турбазы и праздники цветоводов. Аппаратуру таскали сами. На базу возвращались заполночь. Времени на репетицию собственных песен почти не оставалось. Обещанные деньги приходилось вырывать чуть ли не зубами, а фирма обслуживания норовила наказать музыкантов рублем по поводу и без оного.
18 августа после нескольких выступлений в День города «Глобус» отправился на озеро Балтым. Ансамбль работал на том, что сегодня называется корпоративом. Сыграли весь официальный материал, а люди продолжали гулять. «Глобусам» предложили поиграть дополнительно и посулили еще две «палки» заплатить (официальный гонорар тогда назывался «палкой»). Юра торжественно сказал: «Ну вот и пришло время играть мои песни!» И над ночным Балтымом разнеслось:
«Я больше не хочу лежать с тобой в постели.
Обрыдла мне давно твоя смешная грудь…»
Но так как культурно-идеологическое начальство в гулянке не участвовало, музыкантам не нагорело.
Работать с Шевчуком свердловчанам нравилось. Несмотря на организационный бардак, из-за которого уфимскому гостю порой приходилось играть в «Глобусе» даже на барабанах, атмосфера в коллективе была творческой. Юра делился с коллегами давно зревшим у него в голове замыслом рок-оперы, те обсуждали с ним планы по записи третьего альбома «Урфина Джюса». В музыкальных трудах и разговорах прошли весь август и сентябрь. А затем стало окончательно ясно, что фирма «Досуг» не заплатит музыкантам даже обещанной ставки.
Уже начинало холодать, а Шевчук так и ходил в джинсовом комбинезоне, кедах и красной футболке. Жил он у Андрея Матвеева, соседи которого за сентябрь смогли выучить наизусть весь репертуар «ДДТ» — по вечерам Юра очень громко распевал свои песни. Окончательно поняв, что Свердловск ему не очень подходит, Шевчук засобирался в Питер. 11 октября ему устроили выступление в общаге Арха, где насобирали немного денег. Концерт получился солидный — Юра пел под гитару почти два часа, исполнив песни из прошлых и будущих, еще не записанных, альбомов. Шевчук пообещал обязательно вернуться в Свердловск с новой программой и отправился в Ленинград, где началась история нового «ДДТ». В Свердловск в следующий раз он приехал только в 1988 году, и уже в звездном статусе.
«Урфины» на прощальном концерте не присутствовали. Они в полном составе плюс технический персонал выехали в Каменск-Уральский для записи третьего альбома. Апрельская попытка была накрепко забыта. Стартовать заново в Свердловске не представлялось возможным — по словам Леонида Порохни, «в городе писаться было негде, пахло керосином, все стучали». Каменский дискотетчик и приятель «УД» Александр Калугин договорился с музыкантами из Дворца культуры «Юность». В репетиционной комнате ансамблей «Панорама» и «Дождь» (и частично на их аппаратуре) был сотворен альбом «Жизнь в стиле Heavy Metal».
Работалось тяжело. Обстановка была непривычной и нервной. Мешало многое. Когда каменские друзья отсутствовали, чужаков администрация ДК выгоняла из комнаты. Магнитофон рвал пленку… Словом, все было против нормального звукозаписывающего процесса. В результате за пять дней успеть не удалось. Сессия была продолжена опять-таки в Каменске 27–28 октября. В условиях жесточайшего цейтнота, делая перерывы только для охлаждения магнитофонов, стараясь не отвлекаться на приходящие в голову варианты, «джюсовцы» закончили запись. Через несколько дней сведенный вариант «Жизни в стиле Heavy Metal» был пущен в народ.
Между двумя раундами каменской записи «УД» успел смотаться в Казань и дать четыре концерта в тамошнем молодежном центре. Все происходило на непривычном уровне для отвыкших от легальности свердловчан: гостиничные номера «Люкс», оплата дороги и суточных в бухгалтерии, афиши по всему городу, пресс-конференция и банкет. Чуть позже эта официальная открытость выйдет «УД» боком.
Выступления прошли с аншлагом. Казанцы с первых нот узнавали знакомые песни и с ходу врубались в новые. «Урфины» на сцене отрывались вовсю. Только перед последним концертом организаторы попросили немного сбавить обороты: в зале ожидали КГБшное начальство. Все прошло без сучка без задоринки, и страшно довольные музыканты вернулись домой.
В конце октября шумно поздравили Михаила Перова. Вообще-то его день рождения приходится на 27 сентября, но Миша смог вырваться из Павлодара на родину немного попозже. Отмечали в клубе завода Воровского, где собрались несколько махров, музыканты «Группы» (на правах хозяев), парочка «наутилусов», да еще какой-то парень с гитарой и губной гармошкой. Его звали Володя Шахрин, и пришел он на обещанный джем-сейшн: «Мне, как новичку, было заметно, что в этой компании многие уже считают себя рок-звездами, хотя выглядели они как совершеннейшие мальчишки. Но они побывали на каких-то фестивалях, понюхали рок-сцены, в общем, ощущали себя уже состоявшимися музыкантами. А я на тот момент себя музыкантом совершенно не считал. Музыка для меня была абсолютным хобби, что-то писалось, но хорошо это звучит или нет — я еще даже не знал».
Матвеев представил Володю: «Это наш свердловский Боб Дилан». Несмотря на щедрый аванс, уральский Дилан чувствовал себя неуверенно: «Примерно такое же состояние было у «наутилусов» — Славы и Димы. Они уже кое-кого знали, но тоже своими еще не стали. А я в то время к тому же и не бухал, что для человека с гитарой выглядело странным. Я все ждал, когда же начнется джем-сейшн, когда же будет музыка, а меня осаживали: мол, куда ты торопишься, сиди, выпивай. Я их допек, мне дали спеть две песни, а потом посадили за стол, сунули в руку стакан, и пьянка продолжилась».
Джем-сейшн потом все-таки начался. Причем все договорились, что играть будут на инструментах, на которых играть не умеют. Белкин и Умецкий уселись за ударную установку, еще в один барабан, но пионерский, стучал Кормильцев. Бутусов насиловал саксофон, Матвеев бил в огромный бубен. По кругу ходила скрипка, на которой никто не умел играть, но попиликал на ней каждый. Все были молодые, счастливые, пьяные и влюбленные друг в друга.
Махры, веселившиеся на перовском дне рождения, свысока посматривали на новичка Шахрина не случайно. Круг тех, кто причислял себя к музыкальной элите, был очень узок, всего человек пятнадцать. Эти «избранные» знали о существовании всяких там «наутилусов», но ровней себе их признавать пока временили. Музыканты «Трека» и «Урфина Джюса» отказывались считать рокерами людей со стороны. Этот снобистский эгоцентризм отлично иллюстрирует фраза Кормильцева, написанная в начале 1985-го: «С осени 1982 года появился только один альбом — «Переезд»». Чуть ниже Илья как «замечательные события» упоминает «Жизнь в стиле Heavy Metal» и «Невидимку». Все остальные записи, сделанные за три года в Свердловске, Кормильцев и его ближний круг в упор не замечали. «Новичкам здесь не место» — этот принцип сыграл злую шутку с уральскими рок-консерваторами, быстро отставшими от стремительно менявшихся вкусов аудитории.
Шахрин считает, что к «Чайфу» слишком долго в Свердловске относились, как к новичкам: «У костяка свердловской рок-формации начала 1980-х долгое время было к нам снисходительное отношение: мол, пролетарии, что с них взять… Шахрин — милый парень с внешностью комсомольского активиста, но не более. Некоторые только после середины 1990-х сквозь зубы признали, что да, пожалуй, «Чайф» заслуживает музыкального внимания».
Однако кто бы кем себя ни считал, все друг дружку знали. Про полуторамиллионный Свердловск всегда говорили, что это — большая деревня. Молодым людям, занимающимся одним и тем же делом, в любом случае приходилось общаться, сотрудничать, помогать друг другу. Времена были очень холодные, все старались греться друг о друга. «В столицах многие рассуждали про уникальный свердловский звук, — рассказывает Шахрин. — Эта уникальность складывалась от бедности. Все знали, что у кого есть, и использовали на записях одни и те же инструменты. Все пели в один микрофон «Shure», принадлежавший Бутусову, просили на запись «Fender» Димы Умецкого. Все писались на портастудию Ильи Кормильцева. Откуда уж тут взяться большому разнообразию звучания?»
Занятие музыкой и общение внутри тесного круга единомышленников были делом крайне увлекательным. «Эта жизнь казалась гораздо интереснее окружающей действительности, и она давала возможность от этой действительности укрыться, — вспоминает Андрей Матвеев. — Мы строили свою реальность, жизнь лакированного подполья… Лакированного, потому что все равно все было довольно благополучно».
3 ноября «Урфин Джюс» съездил в Челябинск. Несмотря на трескучий мороз, прием был теплым. Впрочем, к аплодисментам на выезде «джюсовцы» за этот год уже успели привыкнуть. После концерта — традиционный банкет, на этот раз имевший вид грандиозной пьянки в общежитии, где поселили свердловчан. Спали вдевятером на четырех кроватях… Егор отчаянно обнимал Сашу… но, проснувшись и разглядев соседа, был жутко разочарован.
По возвращении домой стало не до лирики. Лакированная крышечка подполья затрещала… До идеологических властей Свердловска дошла информация о концертах «УД» в Казани. Власти взбеленились не на шутку. 21 ноября Пантыкин был вызван на ковер в отдел культуры Свердловского горисполкома. Виктор Олюнин пообещал, что теперь расправится с группой не на словах, а материально. Он объявил, что коллектив официально расформировывается, и то, что группы «Урфин Джюс» больше не существует, будет напечатано во всех газетах. Приведя в пример недавно лишенного советского гражданства Юрия Любимова, чиновник озвучил официальную позицию: если талант идет неверным курсом, то его уничтожают.
Суровость Олюнина легко объяснима. Незадолго перед этим разговором, 5 октября, в Свердловске был арестован Александр Новиков. К тому времени он уже отказался от потуг на рок-н-ролл и выпустил альбом в стиле шансон «Улица Восточная», более известный как «Вези меня, извозчик». Песни Новикова моментально разлетелись по всей стране и даже прозвучали на западных радиостанциях. Арестовали его по уголовной статье за нелегальное изготовление аппаратуры в промышленных масштабах, но все в голос говорили, что страдает он за свои песни. Можно не сомневаться, что городскому отделу культуры сильно накрутили хвост за недоглядство. Так что теперь приходилось, роя носом землю, искать несуществующую крамолу.
А тут еще в недавно созданном еженедельнике «Собеседник» упомянули «Урфин Джюс», и, естественно, не в хвалебном ключе. «Довольно широко «кочуют» сейчас записи выступлений… ансамбля «Урфин Джюс». Не будем говорить о названии группы из Свердловска. Действительность, предстающая перед нами в песнях «Урфина Джюса», настолько перевернута и искажена, что впору задаться вопросом: а стоит ли вообще создавать такое, как, скажем, «Город объедков» — именно так называется один из альбомов ансамбля. Кстати, об этих «альбомах». Не знаю, на каких «студиях» они записаны, но на качество при прослушивании пожаловаться нельзя…» (М. Нефёдов, «Недавно я услышал где-то», № 40, 1984). Несмотря на признание центральной прессой достоинств свердловской звукозаписи, читалось все это зловеще.
Несколько разрядила ситуацию другая столичная публикация. «Литературная газета» отдала почти целую полосу под материал ««Урфин Джюс» меняет имя» (5.12.1984). Специальный корреспондент «Литературки» Валерий Кичин не просто приехал в Свердловск и переговорил с комсомольскими функционерами, он изучал ситуацию, встречался с музыкантами, а затем собрал «круглый стол» с участием Кормильцева и Грахова. Разговор посвятили не шельмованию, а именно проблемам молодежной музыки, в том числе и недопущению ее к аудитории. Концовка, в которой и говорилось о смене группой «устрашающего» названия, была компромиссом между Кичиным и обкомом комсомола. Если бы этой коды не появилось, комсомольское руководство области угрожало сделать все возможное, чтобы материал в газете не вышел.
Статья в «ЛГ» наделала в Свердловске много шума. Ее обсуждали во властных кабинетах, в учреждениях культуры, в учебных заведениях и на кухнях. Горотделу культуры волей-неволей пришлось сбавить обороты — большая московская газета писала, что с рокерами необходимо не расправляться, а разговаривать. Печатное слово тогда ценилось высоко. Именно после выхода материала в «Литературной газете» начался диалог с властями о создании рок-клуба.
«Если есть те, кто приходит к тебе, найдутся и те, кто придут за тобой»
(Рок-н-ролл и власть)
В начале 1980-х ритм существования Советского государства никак не совпадал с рок-н-ролльным битом. Огромная проржавевшая госмашина двигалась уже по инерции, ее изношенные детали работали вразнобой, вращаясь все медленней. Резкие гитарные звуки и молодой задор юных музыкантов раздражали неповоротливую громадину примерно так же, как тиканье часов сводит с ума больного мигренью. И дело не только в гитарах, неудовольствие вызывало все, что не укладывалось в окостеневшие догмы: непричесанные Союзом писателей литераторы, художники-нонконформисты и всякие прочие тарковские.
Выражения «Рок — музыка протеста» или, того пуще, «музыка бунта» в советской печати применялись исключительно к творчеству западных исполнителей, протестовавших против «ихних капиталистических безобразиев». Так как в СССР все было «чинно и благородно», то и существование «музыки бунта» теряло всякий смысл. А то, что бессмысленно, — ненужно и даже вредно.