Борьба политических группировок в Аттике в VI веке до н. э.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

У Геродота, например, он употребляется для обозначения: 1) народа в противоположность царю; 2) простого народа в противоположность высшим классам[392]; 3) в политическом смысле — афинского народного собрания[393]; 4) демократического государственного устройства; 5) единиц местного самоуправления — аттических демов[394].

Можно ли в стихотворениях Солона отождествлять демос с теми, о ком говорит поэт, рисуя известную картину полного порабощения бедняков (3,23)? Многие из них идут на чужую сторону, проданные в рабство, влача позорные цепи (24,3 сл.). Мать — черная Земля, прежде рабыня — ныне свободна. Солон вернул в родные Афины многих проданных на чужбину, бежавших от долгового рабства (24,9 сл.) и забывших родную речь. Он освободил также в Аттике находившихся в позорном рабстве и трепетавших перед своими господами. При ближайшем рассмотрении приходится ответить отрицательно на поставленный выше вопрос.

Слово «демос» мы встречаем в произведениях Солона 9 раз, прилагательное δημόσιος — 2 раза. Присмотримся, в какой связи употребляется этот термин. В одном из фрагментов (5,1 сл.) говорится о том, что Солон предоставил демосу достаточно прав (γέρας), не отнимая у него почета, но и не давая лишнего. Демосу здесь противопоставляются те, кто владеет силой и поразительным богатством. Далее следует известное сравнение позиции автора с тем, кто своим могучим щитом прикрывает и тех и других, не давая ни той, ни другой стороне несправедливой победы (5, 5–6), кто, как столб на спорном поле, стоит на меже (25,8–9). Ту же противоположность между демосом и мужами, губящими город, мы находим и в 10, 3–4.

Солон ставил себе в заслугу, что он сдержал демос, чего не сделал бы другой на его месте (24,22; 45,6). Положение демоса сильно улучшилось благодаря деятельности Солона (25,1 сл., упрек в неуместности стремлений демоса?). Демос имеет вождей, которые заслуживают, с точки зрения поэта, сурового порицания. Солон в сильных выражениях клеймит хозяйничанье этих вождей, их наглость (υβρις), ненасытную жажду богатства, несправедливые деяния, в результате чего всему государству грозит неизбежное бедствие, злое рабство, междоусобная брань, которая погубит много юных жизней. Далее автор прибавляет: «подобное зло творится в демосе». Обычный перевод этого выражения (έν δήμο>) — «в родной земле»[395]. Но противопоставление (μεν…..δέ) скорее относится не к словам έν δήμο) и γη αλλοδαπή, а к словам έν δήμω и τών δέ πενιχρών[396]. Таким образом, в состав демоса не входят эти бедняки, проданные в рабство в чужую землю или же изнывавшие под игом рабства на родине (24,14). Демос — свободные граждане, не принадлежавшие к высшему классу, — очевидно, в значительной мере городское население. Раздоры и столкновения происходят, по словам Солона, на улицах «мпоголюбимого города» (3,21–22). К этому демосу обращены и горькие упреки автора по поводу того, что неразумие граждан дало возможность тирану захватить власть (10,3–4).

Мы не должны представлять себе демос VI в. до н. э. как массу обнищавших, задавленных нуждой и произволом знати людей. Трудно думать, что эта масса бедняков, только что освободившаяся от рабства или от тяжелой зависимости, дружно и упорно требовала бы самых радикальных реформ — передела земли и уничтожения долгов, которых, кстати сказать, и тиран, якобы поддерживаемый этой массой (Plut., Sol., 13), так и не провел. Нельзя предполагать, что уже в этот ранний период имущественная дифференциация привела к наличию таких партий, как всемогущая знать, обладавшая легендарными богатствами, и неимущий πλήθος, подобный πλήθος`у IV в.

Мы не можем не прийти к мысли, что демос и в это время не стоял на самой низкой ступени в современном ему обществе, что подобно тому, как в V в., в период его господства, знатные роды продолжали находиться на исторической авансцене, а много ниже демоса, с точки зрения государственного и частного права, стояли метеки и рабы, так и в VI в., помимо демоса, вступившего в борьбу с аристократией, можно обнаружить другой слой населения, находившийся в гораздо худшем положении, чем масса афинского гражданства. В Аттике раннего периода это были зависимые люди, стоявшие на грани рабства, те бедняки (πενιχροί), жалкое положение которых так живо изобразил Солон.

Там, где Солон выходит за рамки города и говорит о положении «Черной земли» (24, 5), перед нами не борьба партий, но угнетение имущими беспомощных бедняков.

В третьей элегии Солона (Эвномия) и в фрагменте 24-ом речь идет о двоякого рода явлениях. Во-первых, говорится о том, что происходит в городе. Действующие лица — демос или «горожане», их вожди. Обстановка в городе напряженная: демосу грозит порабощение[397], междоусобная война, в которой может погибнуть много юных жизней[398]. Во-вторых, поэт касается положения бедняков, проданных в рабство «в позорных оковах» или находящихся в рабском состоянии у себя дома[399]. Различие в том, что в 3-й элегии изображается невыносимое положение в государстве и указывается выход из него — Эвномия (господство права), а в 24-ом фрагменте поэт оглядывается на то, что он совершил, и обрисовывает свою трудную позицию между борющимися сторонами (24,27: он подобен волку, окруженному многими псами).

Можно ли предполагать, что большая часть крестьянства превратилась в эту полностью экспроприированную массу должников, продававших своих детей в рабство и самих превращавшихся в рабов, что, «кроме разоряемых, порабощаемых и порабощенных крестьян, существовала все более уменьшавшаяся прослойка свободных крестьян, владевших еще своим наделом»[400]? Можно ли думать, что только сисахфия Солона создала слой средних (или мелких) землевладельцев, «становящихся с этого времени социальной опорой афинского полиса»[401]? Но ведь эти свободные крестьяне (даже и после реформ Солона) должны были быть озабочены лишь тем, как бы удержаться на своем наделе, как бы не поддаться гнетущей силе ростовщиков-землевладельцев. Где же было им думать об участии в политической жизни, о борьбе против всемогущей знати?

Положение освобожденных от рабства не могло измениться в такой мере к лучшему в течение нескольких десятилетий после выступления Солона, так как знать продолжала занимать господствующее положение, продолжала сохранять многие свои привилегии. Иначе говоря, демос состоял не столько из бедных и находившихся еще недавно в полной зависимости от знати земледельцев, вроде того, о котором говорится в «Афинской политии» (16, 6) и который, обрабатывая каменистую почву своего участка, получал от него только «горе и муки», или из батраков, но скорее преимущественно из городского населения, хотя отнюдь не из «городского пролетариата»[402], а из торговцев, ремесленников различных категорий и различного имущественного положения, составлявших заметную часть населения Афин, а также из землевладельцев хоры, не принадлежавших к знати, но и не входивших в категорию πενιχροί.

Собственно, для вывода относительно численности должников-землевладельцев у нас нет твердой основы. Правда, Солон говорит, что «Мать-Черная Земля» была рабыней прежде, ныне же свободная, что он снял с нее долговые камни, поставленные во многих местах (24,6: όρους άνεΐλον πολλαχη πεπηγότας), что он вернул на родину многих (πολλούς) проданных в рабство должников и пр., но этого, как нам кажется, недостаточно, чтобы сделать вывод о порабощении большей части сельского населения, о его чуть ли не поголовном разорении. Ведь перед нами поэтическое произведение со всеми присущими ему средствами художественной изобразительности, притом появившееся в разгар политической борьбы и проникнутое горячим убеждением в правильности позиции автора. К характеристике положения той или иной из противных сторон приходится подходить очень осторожно, не считать заранее, что она полностью соответствует действительности.

Далее. Слова πολλάχη или πολλοί еще не дают нам права рисовать ту картину беспощадного разорения крестьянства, какую мы находим в некоторых исторических работах нового времени. Можно было бы сказать, что приведенная фраза относительно долговых камней (οροι) подходила бы и к характеристике положения в IV в. (от которого до нас дошло больше 200 долговых камней, составлявших, конечно, только часть тех, которые были поставлены[403]). Однако и для этого времени у нас нет данных, чтобы говорить о полном разорении (не говоря уже о порабощении) земледельцев. Да и вообще для предположения о том, что процесс экспроприации земли у крестьян дважды происходил (с решающим результатом) в одной стране на протяжении всего только двух веков, едва ли есть достаточное основание. Это не значит, что следует отвергнуть сообщения источников относительно древнеаттического долгового рабства: они заслуживают самого тщательного рассмотрения (см. ниже).

Возвращаясь к вопросу о демосе, мы должны отметить характерную черту в изображении Солона: поэт подчеркивает активность, настойчивые стремления демоса. Он говорит, что другой не сдержал бы его (24,22; 25,6), очевидно, имея в виду возможность возникновения тирании. Солон считает, что он предоставил демосу такой почет, какой следует, что если демос получит слишком много, то это приведет к плохим последствиям (5,7 сл.), что из-за неразумия демоса (10,3–4) ему грозит рабство под властью одного человека. Но демос действует несамостоятельно: во главе его стоят вожди (3,7; 5,6), стремящиеся к личным выгодам и обогащению и, очевидно, увлекающие демос своей демагогией (3,5–6).

Таким образом, в произведениях, написанных одним из главных деятелей эпохи и восстанавливающих перед нашими глазами волнующую картину острых противоречий общества, ищущего на различных путях разрешения этих противоречий, выступают два момента: 1) демос противостоит знати, он требует улучшения своей участи; 2) демос стремится добиться этого, не выдвигая вождей из своей среды, но идя за теми вождями, несомненно из эвпатридов, которые подают ему надежду на осуществление его упований, хотя в действительности думают о достижении личной власти, об успехе в борьбе с другими вождями. Категорическое утверждение Сили, что классовая борьба не дает ключа к политической истории архаических Афин[404], противоречит данным источников: на самом деле в произведениях лирических поэтов и даже в той части рассказа Геродота, где он пишет о событиях VI в., живо чувствуется атмосфера ожесточенной классовой борьбы, результат длительной практики произвола и угнетения, накопившегося озлобления и страстного желания улучшить свое положение. Не следует только усматривать классовые противоречия там, где их в действительности не было: в соперничестве вождей родов, выходивших из той же самой, классово однородной среды. Эти противоречия были связаны не с различием между населением отдельных местностей, но определялись наличием неравенства между знатными и незнатными, богатыми и бедняками, правящей группой родов и демосом, землевладельцами-кредиторами и должниками.

У Солона, как и у других лириков, встречаются известные социальные термины κακοί, αγαθοί, έσθλοί. То широкое значение, которое они имеют в поэмах Гомера, сохраняется до известной степени и позднее[405]. Поэтому не всегда с уверенностью можно установить социальный оттенок в значении этих слов. Иногда противоположность άγαθοί —κακοί носит, по-видимому, иной (моральный) характер[406]. Но в некоторых случаях социальный смысл терминов выступает достаточно определенно. Солон свидетельствует, что он написал законы «простому с знатным наравне», установив справедливое для каждого право (24, 18–20). Если здесь τω κακίυ τε κάγαθώ — противоположность между знатными и незнатными, то едва ли есть основание видеть иное в 23, 20–21, Где говорится, что «худые» (κακοί) и «благородные» (έσθλοί) не должны иметь равную долю в «жирной земле отчизны». В общем перед нами противоположность не между землевладельцами и городской или сельской беднотой — малоимущими крестьянами, батраками пли городскими «пролетариями», — не между отдельными областями, но между знатью и демосом в целом. Солон протестует как против насилия тирании, так и против равного положения знатных и простого народа, т. е. демоса. Нигде в лирике Солона мы не находим указаний на существование какой-то третьей группировки, «умеренных», склонных к компромиссу. Все его утверждения относительно «средней» позиции относятся только лично к нему самому.

Многие стихотворения Солона (3, 4, 5, 8, 9, 10, 23, 24, 25) — плод раздумья о печальных судьбах родного города. Они проникнуты стремлением указать правильный выход из создавшегося тяжелого положения, скорбным чувством при мысли о состоянии государства, раздираемого междоусобиями, о приближении или уже установлении в результате происков и демагогии господства одного властителя (10,3: μονάρχου), о горе, которое суждено переживать согражданам. Эти мысли и чувства, навеянные суровой действительностью, переплетаются с общефилософской идеей о печальной доле смертных, о возмездии, которое постигнет как виновных, так и невинных (1,31 сл). Судьба приносит и худое и доброе, человек должен только принимать дары богов, которых избежать он не может (1,64). Никакие деньги не дадут возможности уйти от болезни, старости, смерти (14,9–10). Все смертные, которых только видит солнце, несчастны. Солон называет те же явления в жизни человека, которые когда-то в далекой Индии, согласно легенде, побудили царского сына покинуть роскошный дворец и идти искать «путь спасения», способ выйти из заколдованного круга неудовлетворенных стремлений и неизбывных страданий.

Но все же причина несчастья не только в «неотвратимых дарах» бессмертных богов, но и в свойствах и поступках самих людей. Нельзя приписывать богам страдания, вызванные собственной безнравственностью (8,1), неразумием и доверчивостью (3,5–0). Неминуемое бедствие грозит всему полису (3,17). Клонится к упадку старейшая земля Ионии (4, 2–3). Солон не раз говорит о предстоящем рабстве демоса (8,4; 10,4; 3,18; δοϋλοσύνη). Беззаконие (Дисномия) приносит множество бед государству, над отечеством нависла опасность тирании — господства сурового насилия. Честолюбец стремится к власти и богатству.

Мы видели (см. выше, стр. 148 сл.), что опорой Писистрата в период подготовки его похода в Афины были отнюдь не демократические элементы, что сам тиран был одним из вождей аттической знати и отличался, например, от Алкмеонидов главным образом в отношении источников своего богатства и политической мощи. Он восстал, согласно Аристотелю, против демоса (Αθ. π., 14, 1), а впоследствии обезоружил его. Автор «Афинской политии» приводит рассказ о том, как это произошло. Писистрат устроил смотр у Анакейона (или, может быть, у Тесейона) и начал говорить перед собравшимися, но так тихо, что расслышать его было трудно. В ответ на слова о том, что ничего не слышно, он предложил подойти поближе. Пока продолжалась его речь перед народом, назначенные заранее люди подобрали оставленное оружие, заперли его в близлежащем Тесейоне и дали знать Писистрату. Закончив свою речь, тот сказал и о судьбе оружия, предложив афинянам не удивляться и не бояться случившегося, но разойтись и заняться собственными делами (έπί τών ίδίων είναι) и добавив, что о всех общественных делах позаботится он сам (Αθ. π.,15, 4–5).

Можно считать подробности рассказа анекдотическими, но в целом в нем, как нам кажется, все же выражена основная идея политики Писистрата и его отношение к демосу: тиран готов (как будет видно из дальнейшего) помочь народу, но нет никаких указаний на то, что он стремился расширить политические права демоса, предоставить ему какую-либо свободу действий на политической арене.

Через все изложение Аристотеля в части, относящейся ко времени правления Писистрата, проходит идея необходимости ограничения деятельности граждан частной сферой. Тиран привлекал к себе знать связями с этой средой (ταΐς όμιλίαις), а людей из народа — оказанием им помощи в частных делах (ταΐς είς τα ίδια βοηθειαις, — Αθ. π., 16,9). Он делал послабления при обложении налогами, выдавал ссуды неимущим для сельскохозяйственных работ, упорядочил судопроизводство в хоре и т. д. С этим интересно сопоставить сообщение Геродота о «мудрейшей» хитрости Писистрата (Her., I, 63) после битвы при Паллене: победитель распорядился, чтобы его сторонники не брали в плен бегущих афинян, но чтобы его сыновья, посланные вперед на конях, старались ободрить бегущих и убеждали каждого из них возвратиться к себе домой.

Политика Писистрата сводилась к тому, чтобы не раздражать демоса, но охранять мир и спокойствие (Αθ. π., 16,7). Упомянутые мероприятия тирана в интересах неимущих Аристотель объясняет, между прочим, тем, что Писистрат хотел, чтобы бедняки не находились в городе, а жили рассеянно в хоре (Αθ. π., 16,3) и чтобы они, пользуясь средним достатком и будучи заняты своими частными делами (προς τοις ίδίοις οντες), не имели ни желания, ни досуга заниматься делами общественными. В этих словах видят выражение точки зрения консервативных кругов позднейшего времени[407]. Действительно, такой взгляд был распространен в этих кругах в IV в. Но отсюда не следует, что это, как и другие приведенные свидетельства о политике Писистрата, направленной на ограничение деятельности граждан их частными делами, исторически недостоверны. Упорное повторение известия о мерах к тому, чтобы население хоры не собиралось в городе (Αθ. π., 16,3; 16,5), едва ли является выражением лишь мнения Аристотеля: такая политика соответствует природе ранней тирании, возникшей в обстановке борьбы демоса и знати, но вовсе не представлявшей собою политической формы господства демоса.

Было бы, конечно, неосмотрительно видеть в политических столкновениях VI в. лишь борьбу знатных родов за преобладание. Эта борьба, связанная со старинными отношениями, со стародавними традициями, велась и ранее, в предшествующем столетии. В VI в. условия, в которых она происходила, изменились, знать не могла не считаться с демосом, который при Клисфене выступает как равноправная и даже решающая сила на политическую арену. Иначе говоря, рассмотрение вопроса о социальной опоре Писистрата не может ограничиться тем, что было сказано выше (стр. 148 сл.). Несомненно, что демос в той или иной форме уже до Клисфена оказывал сильное влияние на ход политической борьбы в Аттике и что, в частности, Писистрат в какой-то мере пользовался и его поддержкой. К нему перед решающим столкновением приходят его сторонники как из города, так и из демов (Her., I, 62). Аристотель прямо говорит, что власть тирана поддерживала большая часть как знатных (των γνωρίμων), так и людей из демоса (τωνοημοτών, — Αθ. π., 16,9). Демос принял решение дать ему стражу «дубинщиков» и т. д.

Все это делается понятным, если представить себе положение Аттики в то время. Несмотря на уничтожение долгового рабства и другие реформы Солона, распри продолжались. Хотя исход их решался главным образом в Афинах, все же они затрагивали и хору. Страна нуждалась в прекращении разорительных столкновений, в подавлении междоусобий, в росте силы и авторитета государственной власти. Тирания, хотя и не изменявшая в основном политического устройства, системы должностей и т. п., не расширявшая политических прав гражданства, была важным шагом на пути дальнейшего оформления государства и объединения Аттики. Победа Писистрата при Паллене привела к временному прекращению смут внутри страны, успехи во внешней политике (победа в войне с Мегарой, занятие Сигея и пр.) имели большое значение для развития торговли. Середина и конец VI в. явились периодом быстрого подъема афинского ремесла и торговли (см. выше, стр. 168 сл.), а также блестящего расцвета культуры.

Победа государственного начала в борьбе с могучими аристократическими кланами была в интересах широкой массы населения, которая до поры до времени поддерживала тирана не потому, что тот проводил какую-то радикальную социальную политику, а потому, что его правление означало выход из того хаоса, который создался в результате гнета и произвола со стороны знати, неустойчивого материального и социального положения значительных слоев населения, стремлений правящих групп к осуществлению своих своекорыстных интересов и их политического соперничества. Возобновление борьбы при преемниках Писистрата не могло уже возвратить государство к прежнему состоянию, но явилось толчком в переходу Афин на новую ступень политического развития.

Главные черты социально-политических отношений, которые могли быть отмечены на основании изучения источников по истории Аттики VI в., следует сопоставить с данными, охватывающими более обширную территорию и позволяющими рассмотреть соответствующие явления в более широкой исторической перспективе. Эти данные содержатся в произведениях лирической поэзии VII — начала V в. до н. э. (в особенности в сборнике элегий Феогнида) и в сообщениях Геродота, относящихся преимущественно к событиям VΙ в.

Такая же атмосфера погони за богатством, не стесняемой никакими нравственными соображениями, такое же горькое сознание страданий, приносимых нуждой, удручающей человека, такое же печальное раздумье о страждущем человечестве, какими полны фрагменты стихотворений Солона, нашли свое выражение у других поэтов Греции рассматриваемой эпохи, у каждого в соответствии с его умонастроением, талантом и особенностями литературного жанра. У мегарского поэта Феогнида основное внимание сосредоточено не на несправедливом распределении богатства, а на острой социальной борьбе, на печальной судьбе «благородных» (έσθλοί) и «добрых» (αγαθοί) и на преуспеянии «худых» (κακοί). В руки последних притекает богатство: они используют к своей выгоде народное бедствие (Theogn., 1, 49–50). Автор призывает подчиниться решению Зевса, который предопределяет одним владеть богатством, другим — ничего не иметь (1, 157 сл.), но все же считает бедность силой, разрушающей душу человека, безденежье — губительным. Нужда губит в особенности доброго мужа (1,173).

Чтобы избежать бедности, надо броситься в море, изобилующее чудовищами, или на крутые скалы. Лучше бедняку умереть, чем жить, терзаемым бедностью (1,181–182). Богатство в почете (1,189), оно побуждает заключать смешанные браки, соединяя «худых» с благородными. Нет предела богатству; те, кто теперь пользуется наибольшими благами жизни, стремятся к тому, чтобы иметь вдвойне. Множество «дурных» обогащается, а добрые беднеют.

Певец бездумного наслаждения радостями жизни в пору ее «многоцветной весны», когда человеку еще не грозят страшные черные Кэры старости и смерти, поэт, не представляющий себе жизни и радостей без «золотой Афродиты», Мимнерм не забывает упомянуть о бедности как одном из многочисленных зол, которые приносит с собой старость. Много тогда на сердце у человека дурного: у одного иногда «разрушается дом», его начинают мучить труды бедности[408], другой, лишенный детей, одинокий бредет к порогу Аида, третий страдает разрушительной болезнью. Нет никого из людей, кому Зевс не ниспослал бы много бедствий.

Бедняк Гиппонакт непрерывно жалуется на свою судьбу. «Гермес Килленский», — взывает он, — «Майи сын, Гермес, милый! Услышь поэта! Весь в дырах мой плащ — дрогну. Дай одежонку Гиппонакту, дай обувь!»[409]. «Дай плащ Гиппонакту, — читаем мы снова в другом отрывке, — очень я мерзну, стучу зубами» (24 b, 1–2). Плутос (божество) совсем слепой. Ни разу он не зашел под кров поэта (29, 1–2).

Феогниду и Гиппонакту вторит пылкий поэт Лесбоса — Алкей: «Тяжкая бедность, невыносимое бедствие вместе со своей сестрой беспомощностью страшно подавляет народ»[410]. Общеизвестно изречение того же автора о том, что «человек — это деньги», что «ни один бедняк не бывает благородным или почитаемым» (fg. 138).

[392] Her., I, 93; I, 196.

[393] Her., V, 06; V, 69; VI, 104 и др.

[394] Her., I, 60; V, 69; V, 74 и др.

[395] Аристотель. Афинская полития, пер. С. И. Радцига. М., 1937, стр. 168; I. М. Linforth. Solon the Athenian. Berkley, 1919, стр 143 (см. Sol. 3, 23 сл.).

[396] Cp. E. Meyer. Geschichte des Altertums, Bd. III, стр. 595, прим. 1.

[397] δουλοσύνη — в политическом смысле во всех трех случаях, когда употреблено это слово: 3,18; 8,4; 10,4; ср. δουλοσύνη в таком же смысле у Геродота: Her., I, 129; 164; IX, 90 и др.

[398] Sol., 3,5–22; 24,18–27; особенно ср. 3, 20 и 24,25.

[399] Sol., 3,23–25, здесь текст обрывается; 24,3–17.

[400] К. М. Колобова и Л. М. Глускина. Очерки истории древней Греции. Л., 1958, стр. 115.

[401] В. С. Сергеев. История древней Греции, стр. 169.

[402] F. Cornelius. Dio Tyrannis…, стр. 16.

[403] См. М. I. Finley. Studies in Land and Credit in Ancient Athens. New Brunswick — New Jersey, 1951. стр. 182.

[404] R. Scaly. Указ. соч., стр. 169.

[405] Ср., например, Sol., 1,39; άγαμός — δειλός.

[406] Sol., 4,9 гл.: многие «дурные» богатеют, «добрые» же беднеют; ср. 4, 11: ή άρετή— ό πλούτος; см. также I, 33 сл.

[407] Аристотель. Афинская полития, пор. С. И. Радцига, стр. 104, прим. 19 со ссылкой на «Политику», IV, 5,3; V, 9,4; VI, 2,1, 7.

[408] Mimn., 2,10–11, ср. Sol., 1, 41.

[409] Hippon., 24а, 1 сл. Цитаты из Гиппонакта и Алкея даны в переводе Вересаева.

[410] Alcee, Saphо, par Th. Reinach avec la collabor. de A. Puech. Paris, 1937, fg. 90.