Борьба политических группировок в Аттике в VI веке до н. э.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Подобное возражение несерьезно, так как если в обществе существует родовая знать, то и без помощи де Бретта решается вопрос о том, знатен человек или нет. Ссылки при этом на «Политику» Аристотеля производят странное впечатление, так как Аристотель говорит об аристократах вовсе не в смысле Хэммонда: автор «Политики» понимает под аристократическими формами государственного строя такие, при которых «избрание на должности обусловливается не только богатством, но и высокими нравственными качествами».

При наличии тех многочисленных и необыкновенно ярких свидетельств о борьбе демоса и знати, которые мы находим у лириков VII–V вв., у Геродота и Аристотеля, представляется неубедительным сведение этой противоположности к противоположности «исконных афинян» и чужаков, принятых во фратрии (оргеонов), как это делает Хэммонд. Поэтому никак нельзя признать успешной его попытку рассмотреть всю социальную историю Аттики в аспекте отношений геннетов и оргеонов[480].

IV. Методические соображения в связи с проблемой гектеморов и разбор сообщений Аристотеля и Плутарха

Аргументы, выдвинутые защитниками положения о неотчуждаемости земли в Аттике VII–V вв. до н. э., очень сильны и заслуживают самого серьезного внимания. Раннюю Грецию представляли себе нередко областью развитого обмена, денежного хозяйства, страной, в которой происходит энергичная мобилизация земельной собственности, областью, где получили широкое распространение формы договорных отношений (в частности и связанных с переходом земли из рук в руки). В этом отношении реакция против модернизации социально-экономического строя, стремление подчеркнуть его сравнительную примитивность, устойчивость отношений, восходивших к глубокой старине, вполне оправданы.

Однако соображение об общей убедительности многих аргументов сторонников положения о существовании неотчуждаемости земли в ранней Аттике не означает того, что это положение может быть принято без оговорок, что оно вполне прочно обосновано. Попробуем представить себе прежде всего состояние источников и их характер по интересующему нас вопросу о земельных отношениях в предсолоновскую эпоху.

Это состояние таково, что найти какую-то опору для того или иного понимания аттического рода (γένος) и его значения едва ли возможно. Мы не знаем, входили ли все афиняне в VII–VI вв. в родовую организацию или только знать, как многие думали. Если даже и все гражданство было охвачено этой организацией, то неизвестно, сохранялся ли принцип неотчуждаемости земли у всех родов в одинаковой мере. Если допустить, что в Аттике существовала неотчуждаемость земли до конца

V в. (до 415 г.), то это допущение основано главным образом на argumentum ex silentio, на том факте, что до нас не дошло ни одно вполне достоверное свидетельство о продаже или залоге земли в период до Пелопоннесской войны[481], что мы ничего не знаем для этого периода о существовании таких договоров, связанных с землей, как ипотека или продажа недвижимости с правом выкупа.

Этот аргумент, конечно, очень важен, но он не является вполне убедительным. Ведь источники по периоду Пятидесятилетия вообще очень скудны. Первый образец аттической прозы представляет собою Псевдоксенофонтова «Афинская полития», датировка которой спорна. Эпиграфические памятники не содержат указаний на переход земли из рук в руки. С другой стороны, если учесть развитие торговли и ремесла в Афинах V в., наплыв чужеземцев и передвижение аттического населения, которое в какой-то мере происходило, то мысль о сохранении неотчуждаемости земли в полной мере до 415 г. внушает некоторые сомнения.

Законодательная отмена неотчуждаемости земли в конце V в. едва ли не была бы отмечена в богатой литературе времени Пелопоннесской войны. Можно предположить также, что такой отмены юридического принципа не происходило, но что земля все же могла переходить из рук в руки. Однако и это остается только предположением.

Если же земельные участки лишь фактически сохранялись от поколения к поколению в руках одной и той же семьи, то это нечто иное, чем неотчуждаемость земли по закону. Недаром и Хэммонд, говоря о неотчуждаемости земли, считает нужным дважды прибавить слова «на практике»[482].

Только о таком фактическом положении дел, а не о юридическом принципе, не о запрещении отчуждения земли свидетельствуют и главы труда Фукидида, на которые ссылается Хэммонд (II, 13–16). Также и тот факт, на который указывает Хэммонд, что демос Самоса конфисковал в 412 г. землю и дома у местных богачей (геоморов), еще не означает того, что земля на острове Самосе была неотчуждаемой[483].

С другой стороны, если принять вслед за Вудхаузом и Льюисом, что после сисахфии происходит мобилизация земельной собственности в связи с дальнейшим развитием обмена и денежного хозяйства, то остается непонятным, почему же от двух веков этого развития (VI — конец V в.) до нас не дошло известий о залоге или продаже земли, не сохранилось ни стел, ни надписей, свидетельствующих о такого рода сделках, как ипотека или продажа с правом выкупа.

Другое доказательство неотчуждаемости земли видят в юридических ограничениях, которые были установлены в тех случаях, когда в семье отсутствовали мужские представители рода, и в законе Солона о завещаниях, на который не раз ссылаются ораторы конца V–IV в. Конечно, в этих ограничениях следует видеть свидетельство о господствовавшей когда-то коллективной (родовой) собственности на землю[484], но можно ли считать обязательным тот вывод, что раз такие ограничения существовали в V в., то, следовательно, была и неотчуждаемость земли? Ведь эти ограничения, это «выработанное регулирование», по выражению Файна[485], оставались и в IV в., когда несомненно происходила мобилизация недвижимой собственности, когда о неотчуждаемости земли говорить не приходится. Вообще юридические нормы могут держаться еще очень долго после того, как исторические условия, вызвавшие их, изменились, после того, как и сами эти нормы утратили в какой-то мере свое прежнее значение. Правила наследования свидетельствуют о генезисе земельных отношений, о первоначальных их формах, но не о тех, какие существуют в позднейшее время[486]. Конечно, следует допустить, что в конце VII — начале VI в. коллективное начало в сфере земельных отношений имело другое значение, чем два столетия спустя, но то, что нас особенно интересует — грань в развитии распоряжения землею, остается невыясненной.

Файн опровергал взгляд Свободы на хозяйственную жизнь Аттики в VII–VI вв. тем соображением, что Свобода приводил в подтверждение своих положений известия, относящиеся не к Афинам, но к другим государствам (например стих Гесиода или законы Гортины на Крите). Но ведь и некоторые сторонники идеи существования неотчуждаемости земли в Аттике VII в. пользуются таким же методом, как, например, Хэммонд, когда он ссылается на закон на острове Левкада или на земельные порядки у локров[487]. Конечно, из отношений, существовавших в других областях Греции, еще нельзя делать вывод о наличии таких же отношений в Аттике, но понятно, почему к таким сопоставлениям прибегают сторонники обеих противоположных точек зрения: относящихся к Аттике сведений, как о неотчуждаемости земли, так и о ее мобилизации уже в VI в., к сожалению, не сохранилось.

Все же аргументы Вудхауза и его последователей, не будучи строго доказательными, более соответствуют нашим общим представлениям о ходе развития древней Аттики, чем взгляды Свободы, Э. Мейера и других на быстрый рост денежного хозяйства и полную свободу в распоряжении землей.

Однако, если и допустить существование ограничений в распоряжении недвижимостью или даже вообще отсутствие свободы распоряжения ею, то ведь придется считаться с тем, что формы и степень неотчуждаемости земли, а также виды недвижимости могут быть очень различны.

Бартон дал в свое время обстоятельное описание жизни и обычаев жителей Ифугао в северной части о-ва Лусон (Филиппины)[488]. Здесь родственная билатеральная группа (до третьей степени родства с отцовской и материнской стороны) контролировала распоряжение основными хозяйственными благами. Коллективное семенное владение важнейшими видами недвижимости и движимости является характерной чертой правовых отношений в Ифугао. Но в случае необходимости, например для покупки жертвенных животных, посвящаемых духу предка, или для лечения больного члена семьи, можно было продать те или иные объекты. Было два вида собственности… Продажа рисового поля, ритуального семейного наследия (золотых шейных украшений, сосудов для вина и пр.) и лесного участка могла быть произведена их владельцем только при условии полного согласия родственников и совершения особой церемонии ибуи-ритуального празднества в доме покупателя[489].

Но наряду с этим существовал и другой вид владения, которым отдельное лицо свободно распоряжалось, причем грань проходила не между недвижимостью и движимостью, так как в состав второго вида владений входило и недвижимое имущество (кофейные деревья, пальмы арека и др.). Для отчуждения объектов второго рода не требовалось согласия родственников.

Помимо продажи широко практиковался и другой способ передачи имущества в другие руки, а именно залог для обеспечения долга (это называлось balai). Кредитор ссужал сумму, не превышавшую половины стоимости участка, отдаваемого под обеспечение. Долг в случае неуплаты его переходил и на наследников должника[490].

Использование кредитором земли и служило процентами по займу. При залоге не требовалось совершения церемонии ибуи; нужно было, чтобы сделку засвидетельствовал особый агент по такого рода соглашениям (monbaga).

В позднейшей своей работе[491] о населении Калинга на о-ве Лусон Бартон снова затрагивает вопрос о перенесении права владения полем как обеспечения долга и пользовании этим нолем в качестве компенсации процентов. Это является, по его мнению, самой древней формой залога. Отсюда видно, что даже при определяющей роли во владельческих отношениях кровнородственной группы возможны были и продажа, и залог недвижимости. Следует также отметить, что и заем, и залог земли как обеспечение долга получили уже на этой ступени развития широкое применение[492].

Это вовсе не значит, что обязательства, относящиеся к передаче земли, в этот ранний период облекаются в форму письменного договора или даже вообще носят характер соглашения. Первоначально передача земли во временное или постоянное пользование бывала чаще результатом не договора, добровольного соглашения, а применения силы со стороны кредитора, результатом внеэкономического принуждения, выражением оккупации, кулачного права. При слабости государственной власти ее представители едва ли часто вмешивались в отношения между кредитором и должником. При господстве права сильного и слабости еще не вполне оформившегося государства трудно ожидать, чтобы кредитор не посягнул на собственность должника, так же как и на его личность[493].

Поэтому при решении вопроса о том, каким образом долговые обязательства могли распространяться не только на личность должника, но и па его землю, необходимо учитывать два момента: 1) разнообразие форм реализации того или иного юридического принципа и 2) фактическое нарушение, обход права, который в эту беспокойную эпоху не мог свестись лишь к какому-нибудь одному приему (например к практике продажи земли, в принципе неотчуждаемой, как думают Вудхауз и Льюис)[494]. Значение имеет вопрос не только о существовании того или иного юридического принципа, но и о реальных отношениях, о том, как они складывались, каковы были формы владения землей, при наличии неотчуждаемости земли и даже несмотря на ее неотчуждаемость.

Пример отношений на о-ве Лусон был приведен из с той целью, чтобы показать сходные явления или отношения. Он свидетельствует, что неотчуждаемость земли еще вовсе не исключает прав на недвижимость, и в частности залога земли.

Общие условия развития в древней Аттике и приводили к тому, что оба отмеченных выше момента приобрели решающее значение в области земельных отношений.

К Аттике в эту переходную эпоху ее истории вполне приложимо то, что сформулировал в свое время М. М. Ковалевский, изучая право осетин: в такие переходные эпохи договорное право «необходимо должно было отразить на себе следы как первоначальной общности имущества, так и развивающейся только обособленности их, должно одновременно отрицать и утверждать свободу имущественных сделок в применении к разным только видам свободы»[495].

Мы не можем исходить лишь из абстрактного принципа неотчуждаемости земли и логическим путем делать из него соответствующие юридические выводы. Именно такие выводы представляют собою как следствия из принципа неотчуждаемости земли у Вудхауза и его последователей, так и одно из возражений Принсхайма Файну: если земля остается в собственности семьи, то каким же образом кредитор мог основывать свое право (на эту землю)?[496]. Но, как сказал однажды И. Эренбург, «история никогда не посещала класс логики». Социальные отношения, особенно в переходные эпохи, развиваются далеко не так логично, как мы иногда думаем, многое противоречиво, мышление движется разными путями. Все, с одной стороны, сложнее, запутаннее, чем мы предполагаем, и в то же время примитивнее. Было бы неправильно не только выводить интересующие нас отношения из одного какого-либо института, но и объяснять их действием одного какого-либо фактора.

Вопрос о гектеморах как у Вудхауза, так и у его последователей (Лотце, Файн, Льюис) решается (и это, конечно, так и следует делать) в связи с их общим представлением об экономике Афин в конце VII в. до н. э. Они предполагают, что распространение монеты и расширение торговли оказали решающее действие на сельскохозяйственные цены и способствовали разорению независимого мелкого землевладельца. Новые культуры, ставшие единственно доходными, — посадки маслин и разведение виноградников, — требовали «капитала», и освоение их было не под силу крестьянину. Перед читателем рисуется картина действия чисто социально-экономических факторов: аристократы, жаждущие вложить свой «праздный капитал» в сельское хозяйство с целью производства вина и оливкового масла для экспорта, мелкие фермеры, которые не имеют капитала и потому попадают в кабалу к крупным землевладельцам, ведущим хозяйство на широкую ногу, и которые образуют класс «наследственных вилланов» (Вудхауз)[497]. Задача для капиталистов, жадно стремившихся к приобретению земли, согласно господствующим взглядам, заключалась только в том, чтобы «обойти» существовавшее тогда право — неотчуждаемость земли.

Мы не хотим при рассмотрении такого объяснения лишь указать на неправильное словоупотребление: категория «капитал» мало подходит к неразвитой в экономическом отношении Аттике, в которой еще существовала, согласно взглядам этих же авторов, коллективная собственность на землю. Важнее другое: стремление при такого рода концепции объяснить кризис аттического мелкого фермерства чисто экономическими факторами, оставляя совершенно в стороне действие внеэкономических. Трудно предполагать, чтобы разрушительное действие «капитала» могло охватить так широко и глубоко всю страну уже в этот ранний период. Притом если так крепко держался один из устоев прежней жизни (неотчуждаемость земли, сохранявшаяся еще в течение двух веков), то необходимо допустить, что и в других отношениях многое удерживалось от старины, что, в частности, господство сильной аристократии, о котором говорят некрополи VIII–VI вв.[498], не могло не оказывать непосредственного влияния на положение мелкого землевладельца.

У Вудхауза, Файна и Льюиса, несмотря на противоположность их взглядов концепции Свободы (и вообще сторонников господствовавшего в конце XIX — начале XX в. модернизаторского направления) в вопросе о неотчуждаемости земли, общая характеристика экономической жизни Аттики VII в. и самый способ объяснения тяжелого положения «мелкого фермера» непосредственно экономическими причинами остаются прежними.

[480] Cр. A. French. Land Tenure and the Solon Problem. — «Historia», Bd. XI, 1962, H. 1, стр. 242 сл.

[481] J. V. A. Fine. Horoi. Studies in Mortgage, Real Security, and Land Tenure in Ancient Atliens. — «Hesperia», Suppl. IX, 1951.

[482] N. Hammond. Land Tenure…, стр. 84, 96.

[483] Thuс., VIII, 21; N. Hammοnd. Land Tenure…, стр. 83.

[484] М. М. Ковалевский. Современный обычай и древний закон, т. I. М., 1886, стр. 153.

[485] J. Fine, Horoi, стр. 180.

[486] R. H. Lowie. Primitive Society. New York, 1961, стр. 216: сохранение собственности внутри рода (sib) не следует смешивать с собственностью рода.

[487] N. Hammond. Land Tenure…, стр. 83.

[488] R. F. Barton. Fugao Law. University of California Publications in American Archeology and Ethnology, XV. К сожалению, этот труд Бартона остался для автора настоящей работы недоступным.

[489] E. А. Hoebel. The Law of Primitive Man. A Study in Comparative Legal Dynamics. Cambridge, 1954, стр. 102 сл.; cp. R. Lowie. Primitive Society, стр. 229.

[490] Cp. H.A. Junod. The Life of a South African Tribe, v. I. London, 1927, стр. 437, где говорится, что, следуя своим представлениям о коллективизме, банту считают родственников (должника), ответственными за долги его родии.

[491] R. F. Barton. The Kalingas. Their Institutions and Custom Law. Chicago, 1949, стр. 120.

[492] Давно известны как суровость древнего долгового права, так и неутомимое стремление людей и на этой ступени развития к неукоснительному взысканию даже мелких долгов. См. H. S. Mainc. Ancient Law. London, 1880, стр. 321; H. Junod. Указ. соч., 1, стр. 338: о нравах обитателей Южной Африки (банту), которые готовы странствовать неделями, чтобы возвратить себе какую-нибудь жалкую голову скота (a miserable head of cattle), отданную в долг.

[493] Даже Хэммонд с его убеждением в устойчивости старинных связей и отношений допускает, что в Аттике существовала категория земли, которую можно было отчуждать (N. Hammond. Land Tenure…, стр. 86).

[494] N. Lewis. Solon’s Agrarian Legislation. — AJPh, LXII, 2, April, 1941.

[495] М. Ковалевский. Современный обычай и древний закон, т. I, стр. 158.

[496] F. Pringsheim. Gesammelte Abhandlungen, Bd. II. Heidelberg, 1961, стр. 343 (из рецензии на книгу Файна).

[497] W. Woodhouse. Указ. соч., стр. 145 сл.

[498] См. K. Kühler. Указ. соч., VI, 1.