Социальный фон у Феогнида и Алкея тот же, что у Солона: главные действующие лица — горожане (άστοί) с их вождями, которые ведут их по дурному пути[411].
«Благородные»[412] и «добрые» противополагаются «дурным», «безрассудному демосу».
Феогнид преисполнен недоверия к гражданам. «Не выбирай себе друга, Полипаид, из граждан» (1,61). Поэт признается, что не может понять их психологии (1,367). «Дурные» губят город. «Благородные» стали трусливыми (1,57–58); κακοί отличаются необузданностью (1,109). «Добрые» пребывают в нужде. Богатство смешивает дурных с благородными.
Тот же термин κακόπατρις, который мы находим у Феогнида (1,193) употребляет и Алкей по отношению к Питтаку[413]. В одном из излюбленных у поэтов того времени сравнений общества с кораблем, плывущим по бушующему морю, Алкей напоминает своим единомышленникам, чтобы они не забывали о состоявшейся когда-то беседе, пусть каждый теперь будет «испытанным человеком» (άνηρ δόκιμος)[414]. Хотя это знакомое нам из Геродота выражение употреблено здесь для обозначения моральных свойств, но едва ли его содержание исчерпывается этим моментом: «не постыдим трусостью наших благородных предков, покоящихся в земле»[415]. Термин «благородные» (εσλοι) несомненно имеет социальное значение, которое в какой-то мере, вероятно, сохраняет и άνήρ δόκιμος. Подобно Аттике, и на Лесбосе борьба знати и демоса переплетается с соперничеством знатных родов из-за власти в родном полисе. Некоторые строфы Алкея полны лютой ненависти к враждебным ему родам. «Вот чего я прошу у Зевса. Пусть никогда более не увидит свет солнца никто из проклятых Клеанактидов, Хиррадиев и Археанактидов (124, согласно попытке Дильса восстановить крайне фрагментарный текст).
Методы социальной борьбы в изображении Феогнида те же, о которых писал Солон: это — несправедливые поступки, обиды и прямой грабеж. Солон преимущественно упрекает в несправедливости и ненасытном стремлении к наживе богачей, правящее меньшинство; Феогнид обвиняет «дурных» (κακοί), многие из которых разбогатели, пользуясь подобными средствами. Ни одного города еще не погубили «добрые» мужи, но полис гибнет от «наглости» дурных, которые развращают демос и из собственной выгоды предоставляют возможность неправым получать удовлетворение на суде. Когда-то благородные стали трусами, обманывают один другого, смеясь друг над другом[416].
Опасности, грозящие полису, возможность его гибели, по мнению поэтов — аристократов (Алкей, Феогнид), обусловливаются не только деятельностью «дурных», но и усилиями честолюбца, стремящегося к тирании. В этом отношении они сходятся с Солоном. Полис не раз уподобляется ими кораблю, застигнутому бурей. «Хлещет сердитое море уж через оба борта». Смещен доблестный (έσθλός) кормчий, расхищают силой добро, порядок уничтожен, «подлые» одержали верх над «добрыми»[417]. Та же картина рисуется в известном стихотворении Алкея (54). «В мятежной свалке (морских валов) носимся мы с кораблем смоленым, едва противясь натиску злобных волн, уж захлестнула палубу сплошь вода, уж просвечивает парус, весь продырявленный…», «новый чернеется вал, беду суля и труд великий…». «Укрепим скорее борта судна, — читаем мы в другом фрагменте (42), — и укроемся в надежной гавани». Поражаемый ударами тяжелых волн, корабль не хочет более бороться с дождем и дикой бурей, он делается игрушкой волн (49).
В этой тревожной обстановке полису и угрожает установление единовластия (43,3: μοναρχία). «Боюсь, — говорит Феогнид, — чтобы полис не породил мужа наглого, вождя мучительного мятежа, кормчего нашей злой наглости»[418]. «Подлым» мила прибыль, приходящая вместе с народным несчастьем, мятежи, убийства сограждан, а также монарх (1,9 сл.). Этот человек, стремящийся к великой власти, говорит Алкей про такого же потенциального монарха, ниспровергнет город, который находится в критическом положении: сами граждане ставят в добром и несчастном полисе тирана (110). Поэт призывает затушить горящее дерево, пока оно еще не воспламенилось окончательно, но только дымит. Поздно будет, если пламя ярко вспыхнет (52). Тиран пожирает город, как это было при Мирсиле, пишет Алкей в другом месте (143). Положим конец бедствию, терзающему душу, и междоусобной войне, которую кто-то из олимпийцев ниспослал, чтобы ввергнуть демос в несчастье (там же). Но в условиях жизни полиса, которые так ярко изображает сам автор, этот призыв не кажется особенно действенным.
Недовольная, возмущенная аристократия жалуется и проклинает засилие «подлых», но в то же время она преисполнена ненависти к выходцу из своей или, тем более, из чуждой ей среды, который обнаруживает намерение захватить власть. Алкей проявляет совершенно необузданную радость при известии о смерти ненавистного мир-сила (55; ср. 124). За желание привести к падению тирана, пожирателя народа, думает Феогнид, не постигнет возмездие богов[419].
Таким образом, в общем характеристика вождей из знати, демоса, следующего за ними, и тирана, готовящегося захватить власть или уже достигшего своей цели, у поэтов, столь различных по своему дарованию, характеру творчества и политической направленности, как Алкей, Феогнид или Солон, оказывается во многом сходной. Это обстоятельство говорит о том, что общие условия жизни греческого полиса того времени показаны ими в соответствии с действительностью. Демос выступает еще не самостоятельно, но следуя за теми или иными вождями, причем, некоторые из них в результате столкновения противоречивых интересов и неустойчивости положения оказываются у власти и становятся в одних случаях эсимнетами, в других — тиранами.
Представление о структуре аттического (и, можно сказать, греческого) общества, которое мы составляем на основании поэтического наследия Солона и других лирических поэтов, находит свое подтверждение в сообщениях «отца истории».
Геродот обозначает высший слой общества терминами εύδαίμονες (I, 196) или, чаще, παχεΐς[420], остальную часть свободного населения — словом δήμος. В общем — это противоположность богатых и бедных, но из рассказа о последствиях победы афинян над бэотянами и халкидянами (V, 77) видно, что παχεΐς — это все же наиболее богатые люди. Геродот сообщает, что афиняне поселили 4000 клерухов на земле халкидских гиппоботов. Гиппоботами, прибавляет автор, назывались богатые (παχεΐς) из халкидян. Поэтому Мищенко по существу был прав, переводя последнюю фразу таким образом: «Гиппоботами назывались крупные халкидские землевладельцы».
Демос восставал иногда против богатых, изгонял их (V, 30), богатые жестоко расправлялись с демосом (VI, 91). Так же как и в Аттике, порою во главе демоса стоит человек, принадлежащий к высшему классу населения, действующий по личным мотивам (VI, 91: Никодром — άνήρ δόκιμος; V, 37 сл.: Аристагор, брат милетског· тирана Гистиэя, советника персидского царя). В борьбе демоса и богатой знати в греческих городах важную роль играют внешние связи (V, 30: изгнанные из Наксоса демосом богачи ищут поддержки в Милете, так как у них были отношения гостеприимства с Гистиэем). Παχεΐς, άριστοι, ανδρες δόκιμοι, δυναστεύοντες — те, которые выделяются своим богатством, происхождением или влиянием в государстве, но это не значит, что все остальное население сплошь бедняки. Неправильно было бы считать, что положение несостоятельных и порабощенных должников, о которых говорит Солон, — это положение всего населения хоры, в противном случае мы некритически восприняли бы схему структуры аттического общества, которую находим у более поздних авторов — Аристотеля и Плутарха, но которая не подтверждается более ранними источниками (лирики, Геродот).
В этой связи особенный интерес представляет рассказ Геродота о событиях в Сицилии, сопровождавших утверждение власти тирана Гелона[421]. Высшее положение в Сиракузах (и на Самосе)[422] занимала богатая и привилегированная часть гражданства (οί γάμοροι). Они-το и были изгнаны демосом и своими рабами — киллириями. Киллирии по своему положению напоминают не тех рабов, которых мы представляем себе, когда говорим об «античном» рабстве, а скорее тех бедных порабощенных людей, которые известны нам в Аттике под именами гектеморов или оказавшихся в рабстве жителей Аттики, о которых писал Солон. В Сиракузах, таким образом, перед нами ясно вырисовывается три слоя населения: гаморы, демос, киллирии. Так же, можно думать, обстояло дело и в Аттике в начале VI в. И здесь были три слоя: эвпатриды, демос и αγώγιμοι, попадавшие в это положенно в силу различных обстоятельств. В рассказе Геродота о Гелоне ясно выступает и социальная позиция самого тирана. Он милует богатых (VII, 156) и продает в рабство демос Мегары (Гиблейской), так как соседство демоса — «неприятнейшая вещь». Конечно, и в ранний период тираны приходили к власти в различных условиях и могли использовать при этом и стремления демоса. Но едва ли можно говорить о том, что тираны являлись орудиями пли вождями демоса в его борьбе против аристократии. Они боролись против других знатных родов, иногда заключая с некоторыми из них союз, иногда опираясь на демос, но нигде не проводили последовательной политики защиты интересов демоса. Наоборот, достигнув власти, они окружали себя пышностью и стремились породниться с самыми знатными и богатыми родами других полисов[423].
Мы не обладаем для VI и. до н. э. сколько-нибудь достаточными данными, которые позволяли бы раскрыть более конкретно содержание понятия δήμος, выделить его составные части, охарактеризовать материальное положение и социальный облик ряда его представителей. Лирическая поэзия лишь спорадически (как, например, в разобранном выше первом стихотворении Солона) и очень скупо освещает этот вопрос. Геродот писал все-таки уже в иной исторической обстановке, влияние которой не могло не отразиться в какой-то мере и на изображении явлений более раннего времени. Надписи сравнительно немногочисленны, а богатый археологический материал может быть истолкован не однозначным образом. Тем не менее все же можно собрать некоторые данные, характеризующие жизнь людей, не принадлежавших к тому кругу, из которого выходили влиятельные политические деятели с их родственниками и друзьями.
Одним из последствий решающего выступления демоса в конце VI в. было окончательное установление характера афинской военной организации. Уже в рассказе о реформах Солона наряду с пентакосиомедимиами и всадниками мы встречаем упоминание зевгитов и фетов. Если значение последних выявилось позднее, в связи с реформами Фемистокла и усилением политической роли «корабельной черни» (ναυτικός οχλος), то гоплитское ополчение уже в VI в. является решающей силой в военных столкновениях. Традиция о взятии Саламина афинянами, как известно, очень смутна. Мнения расходятся и по вопросу о возможности участия Солона в этом событии. Обе версии, которые мы находим у Плутарха (мы не касаемся сейчас вопроса об их достоверности, но имеем в виду лишь самый характер известий), повествуют о хитростях, с помощью которых был захвачен остров: в первом случае идет речь о переодевании афинских воинов в женское платье с целью обмануть мегарян, во втором — о военной хитрости с захваченным мегарским кораблем, на который были посажены отборные афинские воины. Но наряду с этими поздними легендарными известиями мы имеем важный эпиграфический памятник — постановление афинян о Саламине (конца VI в.), которое содержит уже вполне реальные сведения относительно саламинских клерухов, их клеров, права распоряжаться участками и обязанности нести военную службу. Мы знаем также, что часть саламинян была переселена на юг Аттики, в один из демов Паралии — Суний. И это были вовсе не бедняки.
О выводе 4000 клерухов в землю халкидян в конце VI в. сообщает Геродот (V, 77). Речь в этом случае идет не о гордых аристократах-всадниках, но о владельцах небольших участков, которые, вероятно, сами обрабатывали свои клеры[424]. Победители-афиняне десятую долю добычи посвятили Афине-Палладе и поставили изображение с надписью, которая дошла до нас в нескольких вариантах[425]. Медная квадрига, изображения которой прославляли подвиги легендарных героев и аристократов VI в., еще служит даром богине, но сражение было выиграно, очевидно, тяжеловооруженной пехотой[426].
Другие посвящения Афине VI в. говорят о мирных занятиях: многие памятники были даром мастеров и художников. Десятую часть от трудов и денег посвятил, например, Архенеид из дема Коллит[427], вероятно, известный художник VI в. Следует согласиться с издателем, что в надписи речь идет скорее о десятине от плодов его деятельности, чем от его недвижимого имущества. Из того же дема был керамист Кефал, посвящение которого относится к самому концу VI в. (около 500 г.). Его потомки продолжали заниматься той же профессией еще и в IV в.[428] Вообще посвящения, сделанные мастерами керамики, довольно многочисленны[429].
Известный керамист Неарх (вторая половина VI в.) посвятил памятник Афине[430]. Статую для памятника ему создал Антенор. Это не было исключительным случаем: исследователи по истории древнегреческого искусства отмечали, что прославленные скульпторы получали нередко заказы от крупных и преуспевающих гончаров[431]. Выдающиеся гончары, художники, скульпторы достигали подчас значительного благосостояния. Изделия знаменитых мастеров VI в., как, например, Клития и Эрготима, находили широкое распространение в разных уголках Средиземноморья, в Этрурии и Египте, Греции и Малой Азии[432]. Как говорится в одном посвящении, «благородно приобретать знания в том, что касается мастерства. Тот, кто владеет мастерством, имеет и лучшие средства существования»[433]. В одной надписи как посвящающий памятник упомянут τέκτων, плотник или художник, который, по мнению Раубичека, может быть, работал при постройке мраморного храма на Акрополе, сооруженного в правление Гиппия, в период 530–510 гг.
Но, конечно, не одни гончары или художники среди демоса бывали иногда обеспеченными людьми[434]. В одном посвящении, например, говорится о добыче (οίγρα), которую ниспослал «повелитель моря с золотым трезубцем»[435].
Раубичек очень метко замечает (со ссылкой на Her., VII, 190; ср. выше, стр. 171), что не обязательно толковать это посвящение как надпись бедного рыбака, впоследствии разбогатевшего на морской торговле. «Добыча» моря могла быть очень различной. В других надписях упоминается сукновал (κναφεύς,— № 49, 342), один раз — прачка (πλύντρια, — № 380), кораблестроитель (ναυπηγός,— № 376), кифарист (№ 84) и дубильщик (σκολόδεσφος,— № 58). Интересна надпись, к сожалению, плохо сохранившаяся, в которой некий Хэремонид посвящает продовольствие (έπισίτια) и рабов. Последних он дает с условием не продавать и не обменивать их (№ 332).
Авторы всех этих посвящений вышли из иной социальной среды, чем члены аристократических кланов. Они принадлежали к зажиточным слоям демоса, и некоторые из них располагали, как можно судить по их памятникам, значительным имуществом.
Впрочем, члены и сторонники аристократических родов оставили также ряд надписей. Таково, например, посвящение эвпатрида Алкимаха, сына Хайриона, соорудившего памятник в честь своего отца, который был казначеем богини Афины в середине VI в. (ср. № 330). Гробница этого Хайриона была открыта в Эретрии[436]. Возможно, что на Эвбее он оказался в качестве спутника Писистрата[437], а самый памятник был сооружен Алкимахом по возвращении из изгнания. Сохранилось также посвящение одного из Алкмеонидов[438] и надпись Энобия, глашатая, вероятно, из рода Кериков[439].
Приведенный материал свидетельствует, что состав демоса был разнообразен. Мы не можем видеть в нем, как это делает Хазебрек, в основном крестьян, должников и пролетаризированные элементы. Но еще и в конце VI в. главной противоположностью была противоположность между знатью и демосом. Противоречия внутри демоса еще не выступали настолько, чтобы это отразилось в политической борьбе этого времени.
IIΙ. Характеристика положения массы населения досолоновской Аттики в литературе нового времени
Источники рисуют массу населения досолоновской Аттики в печальном положении — в крайней нужде и полной зависимости от крупных землевладельцев. Такова картина в произведениях Аристотеля и Плутарха — в начале их рассказа о реформах Солона. На изложении обоих авторов и в этом случае не могло не отразиться влияние исторической обстановки и мировоззрения каждого из них (см. ниже). Но стихотворения Солона, откуда в значительной мере черпали краски для своей картины позднейшие античные историки и биографы, представляют собою свидетельство современника и активного участника событий, и не может быть сомнения в их огромном историческом значении[440]. Это свидетельство подкрепляется и общим соображением о роли сурового долгового права в жизни народов, стоящих на ранней ступени исторического развития[441]. Но так как формы этого права многообразны, то необходимо установить специфические черты отношений, существовавших в Греции в конце VII — начале VI в. до н. э.
Такая задача была поставлена более полувека тому назад Г. Свободой в его небольшой, по очень содержательной работе по истории греческого долгового права[442]. Свобода исходил из того представления, что в Аттике конца VII в. существовала частная собственность на землю и земельные участки могли быть проданы, обменены, отданы в залог[443].
Древнейшим институтом было обеспечение долга личностью должника. Долговое рабство могло принимать различные формы. В Аттике так же, как в Гортине на Кипре, одновременно существовали две такие формы: 1) долговое рабство, возникавшее в результате несостоятельности должника: должник по суду обращался в рабство (exekutorische Schuldkneçhtschaft); 2) добровольный заклад личности должника и земли, при котором должник избегал полного порабощения, отдавая себя и свое имущество в распоряжение кредитора и оказываясь в результате этого соглашения в положении полусвободного (solutorische Schuldknechtschaft). Солон отменил обе формы долгового рабства.
Свобода считает необходимым рассматривать гектеморов, о которых говорят Аристотель и Плутарх, не изолированно, а на широком фоне известий о полусвободном состоянии в Греции. Гектеморы образовывали сословие: их зависимость не основывалась на свободном договоре частного характера, но была результатом публичноправовой организации. Они были своего рода glebae adscripti[444], крепостные (Hörige). В работе Свободы наряду с интересным и тонким юридическим анализом (понятия αγώγιμοι и др.) встречаются две идеи, вызвавшие возражения с различных точек зрения: идея свободной мобилизации земельной собственности в Аттике VII–VI вв. и идея существования в это же время своеобразной формы крепостничества.
Очень обстоятельно охарактеризованы социально-экономические отношения в Аттике архаического периода в книге Вудхауза «Солон-освободитель»[445]. Основные взгляды Вудхауза развивают, дополняют и модифицируют многие авторы новейших работ о досолоновской Аттике и о сисахфни (Льюис, Файн, Лотце, Хэммонд и др.). Действительно, исследование Вудхауза отличается выдающимися достоинствами. Его автору присуще критическое отношение к существующим теориям, прекрасное знание источников, широкое и оригинальное их толкование, в котором чувствуется стремление подметить специфику эпохи, изучить ее во всем ее своеобразии.
Анализируя данные Аристотеля и Плутарха о гектеморах, Вудхауз отвергает обычные взгляды, согласно которым гектеморы были арендаторами или наемными работниками. Он хорошо показывает при этом непреодолимые трудности, которые возникают, если мы попытаемся конкретно представить себе их положение в условиях натурального хозяйства[446]. Одни чисто экономические причины — смена натурального хозяйства денежным — не могут, по мнению автора, объяснить их тяжелое положение[447]. Гектеморы — это класс населения, для которого характерно то, что он подвергается не чисто экономическому, но и юридическому принуждению. Этот класс образовался в VII в. в результате практики продажи земли с правом выкупа (πρασις επί λύσει) и применения древнего долгового права. Крестьянин не мог продать землю — земля была традиционным неотчуждаемым семейным владением, — но мог продать свое право владения ею на условии уплаты покупщику одной шестой части урожая как процентов за полученную натурой ссуду. Однако выкупить это право он был не в состоянии, так как его долг с течением времени все более и более возрастал, и он должен был в конце концов отдавать кредитору уже пять шестых урожая. Стремясь выпутаться из затруднений, крестьянин мог рискнуть собой и своей семьей и попадал, таким образом, в безысходную кабалу к своему кредитору — покупателю, который мог продать его на чужбину.
[411] Theogn., I, 41 сл.
[412] Alc., fg. 139; Theogn., I, 57, 189.
[413] Alc., fg. 110, 1 сл; cp. lg. 144,4. Фрагмент 110 приводит Аристотель в «Политике» (Arist., Pol., Ill, 9, 6, 1285a, 39). C. A. Жебелев переводил ((Политика» Аристотеля, пер. С. А. Жебелева. СПб., 1911, стр. 138): «Политика человека низкого происхождения…». Так же и в издании Алкея (Reinach — Pueck): Ce fils de vilain, Phittakos…». Другой перевод κακόπατρις (ср. Древнегреческо-русский словарь, сост. И. X. Дворецкий, под ред. С. И. Соболевского. М., 1958). — «отечественное бедствие» — едва ли правилен.
[414] В издании Reinach — Pueck: un homme brave.
[415] Alc., fg. 42, 8 (6) сл.
[416] Theogn., I, 43, гл., 58 сл.
[417] Там же, I, 607 сл.
[418] Theogn., I, 39–40; I, 1081–1082.
[419] Там же, I, 1181–1182.
[420] Her., III, 81: скорее в гомеровском смысле — вожди из знати, principes. Ср. Il., X, 214; III, 274; VI, 209 и т. д.
[421] Her., VII, 155–156.
[422] Ср. Thuc., VIII, 21.
[423] Ср. Her., VI, 126–127 — о женихах дочери Клисфена Сикионского.
[424] Ср. ограничения по сдаче клера в аренду в постановлен пи о Саламине (Syll. 3, 13, 3 сл.); С. Я. Лурье. Древнейшие аттические надписи, № 4.— «Вспомогательные исторические дисциплины». Сб. статей. М.—Л., 1937.
[425] Her., V, 76; А. Е. Raubitschek. Dedications from Athenian Akropolis. Massacliusels, 1949, № 168; 173.
[426] Ср. изображения воинов на колесницах и гоплитов на фрагментах архаических сосудов: В. Graef und E. Landglotz. Vasen von der Akropolis, II. Berlin, 1929, № 14, 42, 78, 257 и 51, 84.
[427] A. Raubitschek. Указ. соч., № 184.
[428] Там же, № 209.
[429] Там же, № 44, 178, 225 и др.
[430] Там же, № 197.
[431] J. Beazley. Указ. соч., стр. 25.
[432] H. Prinz. Укал, соч., стр. 70; E. Pfuhl. Указ. соч., стр. 232.
[433] A. Raubitschek. Указ. соч., № 224.
[434] Там же, стр. 473.
[435] Там же, № 229.
[436] IG2, стр. 90 сл.; 273.
[437] A. Raubitschek. Указ. соч., стр. 12.
[438] Там же, № 317.
[439] Там же, № 295.
[440] Я. Л. Ленцман. Достоверность античной традиции о Солоне. — «Античный мир». Сборник статей в честь академика В. В. Струве. М., 1902, стр. 579–580. Автор признает значение элегий Солона как первоисточника, а также традиции о законах Солона. Трудно, однако, согласиться с тем, что «Афинская полития» является «…вполне надежным… источником» (указ. соч., стр. 584). Ср. его же. Рабы в законах Солона. К вопросу о достоверности античной традиции. — ВДИ, 1958, № 4.
[441] A. Post. Указ. соч., I, стр. 363 сл.; II, стр. 559–579.
[442] H. Swoboda. Beiträge zur griechischen Rechtsgeschichte. Weimar, 1905, стр. 42 сл.; то же в «Zeitschrift der Savigny-Sliftung», 1905 (далее ссылки на «Beiträge…»).
[443] H. Swoboda. Указ. соч., стр. 73, 88 сл. В литературе на русском языке сходный взгляд мы находим отчетливо выраженным в книге: В. Шеффер. Афинское гражданство и Народное собрание, ч. I. Основы государства и деления граждан в Афинах. М., 1891, стр. 93 и 299.
[444] H. Swоbоdа. Указ. соч., стр. 251.
[445] W. J. Woodhouse. Solon the Liberator. London, 1938.
[446] Там же, стр. 31 сл.
[447] Там же, стр. 32.