Борьба политических группировок в Аттике в VI веке до н. э.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

При раскопках в Афинах[318] было найдено много остраконов с именем Алкмеоиида Калликсена, сына Аристонима. Большая часть их сохранилась, вероятно, от остракизма 482 г. до н. э. Особенный интерес представляет один черепок (№ 32), на котором, помимо имени, читается …οδοτες. Издатели восстанавливают [hοπρ]οδότες и связывают этот нелестный эпитет с действиями Алкмеонидов во время Килоиовой смуты. Нам представляется более вероятным связать его с сравнительно недавними событиями — войной с персами, а именно с версией о том, что сигнал персам был дан Алкмеонидами. Соответствует ли действительности или нет эта версия, — особый вопрос, но наличие остракона с таким эпитетом, свидетельствует о том, что Алкмеониды не занимали какой-то принципиальной политической позиции, но скорее действовали соответственно политической ситуации в данный момент[319].

Мы видели, как тесно на протяжении всего VI в. были связаны Алкмеониды с культом Аполлона Пифийского и с Дельфийским оракулом[320]. Следует обратить внимание на распространение этого культа в Аттике. Уже М. Нильсон отметил, что мы находим его преимущественно в прибрежной полосе[321]. Но стоит рассмотреть соответствующие (в общем отрывочные) данные источников более подробно и в связи с вопросом о территории Паралии VI в., которую мы пытались определить выше.

Как бы ни решать вопрос о происхождении культа Аполлона, представляется вероятным, что этот культ распространился в Аттике с восточного ее побережья. В частности, известно, какую роль играл в этом отношении марафонский Тетраполис. С этого побережья, через Прасии ежегодно отправлялся корабль на священный остров Аполлона. В Марафоне совершалась ίεροσκοπία этой феории. В одной же из четырех общин Тетраполиса, в Ойное, было святилище Πύθιον, в котором происходила ίεροσκοπία в связи с феорией в Дельфы[322]. Особая связь Тетраполиса с Дельфами подтверждается надписями позднейшего времени (SIG3, II, 541, 637). В Прасиях был храм Аполлона: о нем Павсаний упоминает в связи с приношениями (άπαρχαί) гипербореев (Paus., I, 31,2). Эти приношения далеким путем через Скифию и Малую Азию прибывают в Прасии, а оттуда их афиняне отправляют на Делос. Еще далее к югу, в деме Потаме, где при Клисфене жила ветвь рода Ионидов, находилась могила Иона (Paus., I, 31,3), который якобы был военачальником афинян во время их войны с элевсинцами. Как верно заметил Тепфер, первоначальный культ естественно искать там, где традиция помещает гробницу героя. Ион, согласно одной версии предания, был сыном Ксуфа, правителя Тетраполиса; согласно другой, он сын самого Аполлона и Креусы, зачавшей его в пещере под Акрополем[323]. Там были найдены надписи афинских архонтов с посвящениями Аполлону (Ύπακραίω). Ион — родоначальник ионян, а Аполлон в Аттике считался «отеческим» богом (’Απόλλων Πατρώος).

Кефала, дем к югу от Прасий, и Торик, еще далее к югу, связаны с легендой о царстве Кефала (см. выше, стр.104 сл.) и вместе с тем с культом Аполлона[324]. Родовое святилище рода Кефалидов, первоначально обитавших в Паралии, находилось на склоне Эгалея. Павсаний сообщает, что там почитали Афину, Деметру и Кору и Аполлона, но что лишь культ Аполлона являлся исконным (Paus., I, 37, 6). Таким образом, здесь мы имеем перенесение культа в связи с переселением рода в город или его окрестности. Культ Пифийского Аполлона у подножия Акрополя был принесен переселенцами из марафонского Тетраполиса[325]. Также можно думать, что культ Аполлона во Флии (пригородная область) был перенесен с юга. Культы Флии находились в ведении знатного рода Ликомидов, а первоначальным их местообитанием, вероятно, был дем Фреаррии в южной Паралии (ср. Plut., Thes., 15). Можно также считать установленным, что культ Аполлона в Аграх около Афин в долине Илисса проник сюда из Южной Аттики.

В Паралии, недалеко от Прасий, в Мирринунте, относительно которого не сохранилось в литературных источниках известий о культе Аполлона, тоже была найдена надпись с посвящением Пифийскому Аполлону, первой половины IV в. до н. э. Возможно, что надпись эта принадлежит историку Ксенофонту[326]. Издатели надписи допускают, что камень был занесен из соседнего дема Эрхии, но в данном случае это не имеет особого значения, поскольку оба дема расположены в доклисфеновской Паралии.

Имеются также данные о культе Аполлона еще в двух демах этой части Паралии — Тейтрасе и Китерре.

На западном побережье Аттики культ Аполлона мы обнаруживаем в деме Анафлист, где были найдены надписи с упоминанием Аполлона[327], и в Ламптрах. Но особенно интересны сведения относительно рода Киннидов, являвшихся наследственными жрецами культа Аполлона.

Конечно, мы не хотим сказать, что культ Аполлона Пифийского был ограничен Тетраполисом, Паралией и теми пунктами в городе и пригородной области, куда его перенесли выходцы с побережья. Имеются известия о существовании храмов и культа Аполлона и в демах клисфеновской Месогеи: Ахарнах (Paus., I, 31, 6), Икарии, Плотее, куда этот культ проник, вероятно, из Тетраполиса[328]. Но в целом демы Паралии с культом Аполлона все же являются наиболее многочисленными, а самый культ в них наиболее древним. Паралия (VI в). — это та область, из которой он был перенесен в Афины и некоторые другие части Аттики.

Может быть, не будет слишком смелым на основании приведенного материала предположить, что этот факт и та роль, которую в деятельности Алкмеонидов играли их отношения к культу Аполлона[329], до некоторой степени были связаны друг с другом, что на простасии Алкмеонидов по отношению к Паралии отразилась не только территориальная близость, но и общность культа.

Вопрос о социальной опоре Писистрата и его религиозной политике представляется еще более сложным, чем попытка уяснить социальный характер и культовые связи Алкмеонидов. Мы уже указывали, что Геродот противопоставляет Писистрата как вождя партии гиперакриев «на словах» простатам Паралии и Педиэи. Это противопоставление едва ли можно объяснить различием целей, тем, что Писистрат стремился к захвату власти, а у двух других вождей цели были якобы иные. На это нет никаких указаний в источниках, в частности, как мы видели, нет оснований идеализировать политику Алкмеонидов. Да и Солон в своих произведениях не проводит различия между вождями, которых он так резко упрекает в стремлениях к корыстным целям. В обстановке растущего недовольства демоса произволом знати и усиления его стремлений к улучшению своего положения происходила борьба знатных родов за власть, а не столкновение каких-либо различных политических программ, как это изображает позднейшая историческая традиция.

Поэтому необходимо и при рассмотрении деятельности Писистрата исходить не из оценки его личности, не из того, что перед нами «величайший из всех государственных деятелей, каких только дали Афины»[330], даже не из результатов его правления, поскольку обстановка менялась, а вместе с тем менялась и политика правящих кругов, но из изучения условий, которые позволили ему захватить и укрепить власть, из тех немногих, но ценных свидетельств о ходе борьбы, которые содержат источники.

В этих источниках[331] почти нет указаний на поддержку Писистрата диакриями, жителями определенной местности, за исключением известий о той роли, которую в истории тирании играл Марафон. Селтман убедительно доказал решающее значение, которое в возвышении Писистрата имело использование серебряных и золотых рудников, сначала Лавриона, позднее Пангея. Эти рудники явились прочной базой его богатства, и, даже когда он вынужден был покинуть Аттику, возможность использования фракийских приисков оказалась достаточной компенсацией за утрату Лавриона[332]. Писистрата обычно считают, на основании известий, которые были подробно разобраны в первой главе, вождем Диакрии, другие[333] пришли к выводу, что как он, так и Филаиды принадлежали к знатным родам Паралии, третьи[334] полагают, что он не принадлежал к знати.

На основании приведенных выше (стр. 51) слов Геродота мы можем предполагать, что у Писистрата не было таких связей с Диакрией, какие были у Мегакла и Ликурга с Паралией и Педиэей. Если мы попытаемся наметить реальные территориальные связи Писистрата, о которых сообщают источники, то оказывается, что это преимущественно прибрежная полоса (часть паралии, но в позднейшем смысле слова)[335]: Лаврион, из которого Писистрат черпал свои доходы, Браурон, его родина, Марафонская долина, где он высадился, когда намеревался вновь захватить власть в Афинах и куда стали стекаться его сторонники. Едва ли он решился бы произвести высадку в области совершенно чуждой, где население встретило бы его враждебно или равнодушно. (Не случайно, что и Гиппий позднее высаживается с персами также у Марафона.) Далее — македоно-фракийское побережье. Став тираном, он завоевывает Сигей в области проливов, контролирует Херсонес. Прочными, по-видимому, были связи Писистрата с ионийскими центрами Эгейского моря — Наксосом, Делосом, Эретрией на Эвбее. Лигдамид с острова Наксоса привел ему войско и оказал денежную помощь. В свою очередь позднее Писистрат помог ему стать тираном Наксоса. Эретрия служила местопребыванием Писистрата, когда он готовился к походу на Афины.

Таким образом, в то время как базой для Алкмеонидов во время их изгнания являлись Фокида и Дельфийский храм, как центр денежного могущества и морально-политического влияния, для Писистрата такой базой служила не бедная Диакрия, а рудники Пангея и ионийские острова. В истории возвышения Писистрата играют решающую роль вовсе не «горцы», а стража, набранная из горожан, которую предоставил ему демос: «дубинщики», которые восстали вместе с ним и захватили акрополь.

У Геродота ясно выступает противоположность между обитателями города (άστυ) и населением демов. Выдавая Фию за богиню Афину, Писистрат направляет глашатаев в город. Тотчас молва об этом распространяется по демам, но и «горожане» уверовали, что перед ними богиня. Позднее Писистрат, готовясь к третьему (решающему) захвату власти, выступает вместе со своими сыновьями в поход из Эретрии с наемниками из Аргоса и с Лигдамидом. Когда они расположились в Марафоне, к ним пришли (Геродот отмечает это прежде всего) их приверженцы из города, другие же стекались из демов. О демах здесь говорится вообще, а не специально о Диакрии: это были те, «которым тирания была дороже свободы» (I, 62). Противниками Писистрата выступают также «афиняне из города»[336]. Отсюда, конечно, не следует, что городские сторонники Писистрата были сплошь или по большей части фетами[337], указания на которых в источниках полностью отсутствуют, за исключением общей характеристики партий у Плутарха. Если нельзя думать, что термин άστοί обозначает у Геродота в данном контексте только городскую знать, то тем более нет основания считать их поденщиками.

Другая реальная сила, которую Писистрат мог использовать в решающий момент, это его связи с другими государствами. Помимо Лигдамида, ему помогали Аргос, приславший наемников, Фивы и другие полисы, которым Писистрат раньше оказал услуги (Her., I, 61).

Если Писистрат в тот или иной момент пользовался поддержкой демоса (мы имеем в виду известия об организации стражи, о въезде в Афины с Фией и в особенности некоторые выражения в стихотворениях Солона, написанные, по-видимому, под влиянием опасения возникновения тирании или после ее установления — Sol., 8; 10), то считать его защитником интересов демоса не приходится. Такую поддержку обеспечили себе позднее и Алкмеониды. Не видно также, что тиран стремился опереться на демократические слои и в других полисах. В Эретрии он пользовался сочувствием всадников, т. е. крупных земле владельцев (Αθ. π., 15,2). Фивы были тогда аристократическим государством, так же как и Аргос. О сравнительной узости социальной опоры Писистрата, по крайней мере в начале его борьбы за власть, свидетельствует и объяснение, которое мы находим у Геродота, первоначально кратковременного господства Писистрата и последующего «укоренения» тирании: решающее значение автор при этом придает не поддержке демоса или, тем более, населения Диакрии (об этом у него нет ни слова), но наемникам и денежным ресурсам (Her., I, 64).

Тирания Писистрата, не являясь по своему социальному характеру чем-то новым и радикальным, имела большое значение в политическом развитии Афин, в процессе окончательного оформления государства и объединения страны, в борьбе против родового строя; она подготовила политическое господство демоса. В противоположность прежним предводителям отдельных группировок, Писистрат стал «простатом» всего демоса, хотя и лишенного еще власти. Временное прекращение распрей среди знати, чеканка общегосударственной монеты, установление должности судей по демам, городское строительство, перемены в сфере государственного культа — все это представляется важным шагом вперед по сравнению с прошлым. И все же тирания продержалась недолго. Ее падение нельзя объяснить тем, что Гиппий стал с течением времени проводить жестокую политику, тогда как Писистрат управлял скорее «в духе гражданского равноправия, чем тиранически» (Αθ. π., 16,2). Тирания как победа одного из знатных родов не была прочной. Во всяком случае характерно, что Гиппий, чувствуя эту непрочность своей власти, ищет опоры (в 527–514 гг.) не у демоса, но старается обеспечить себе поддержку знати — Алкмеонидов и Кимонидов (см. выше, стр. 144).

Мы не можем указать для Писистрата культ, который был бы связан с определенной областью, и это понятно: Писистрат, очевидно, не занимал такого положения по отношению к населению более или менее определенной территории, как Мегакл или Ликург по отношению к Паралии или Педиэе. В этом отношении он являлся своего рода homo novus, не мог опереться на длительные традиции, хотя по своему происхождению и принадлежал к знати.

В Брауроне и Марафоне существовал древний культ Артемиды (Paus., 1,33), который был перенесен в Акрополь. Когда это произошло? Обычно это событие относят ко времени тирании Писистрата. Лепер решительно высказался против такого взгляда и, кажется, не без основания. «Посвящение новой богине, — писал он, — довольно обширного священного участка без храма (по крайней мере каменного) на самом Акрополе гораздо более соответствует отдаленнейшей старине, когда еще было на Акрополе свободное место для пришлых богов, чем VI веку»[338]. Но если даже Писистрат и содействовал так или иначе развитию культа Артемиды, то все же этот культ совершенно отходит на задний план в религиозной политике того времени перед культом Афины. В данной связи необходимо вернуться к легенде о Фии, к этой самой, пожалуй, своеобразной «хитрости», которую придумал Писистрат. Э. Мейер в свое время высказал убедительную мысль, что перед нами здесь типичная рационализация легенды. Писистрата привела на Акрополь сама божественная покровительница города: эту идею, вероятно, широко пропагандировали сторонники Писистрата. Но в сознании уже ближайших поколений, притом с такой ненавистью относившихся к тирании, эта идея не укладывалась, и представление о том, что власть была вручена Писистрату самой Афиной, превратилось в представление о «хитрости», придуманной тираном[339].

Действительно, все правление Писистрата проходит под знаком служения Афине — не как покровительнице рода Писистрата (его род, впрочем, нам и не известен) или родового культа, который стал с течением времени общегосударственным, но как защитнице всего государства. Самым убедительным доказательством этого являются монеты, на которых со времени Писистрата появляются голова Афины и сова[340], изображения, ставшие позднее, несмотря на лютую ненависть демоса к тирании, символами афинской демократии. В 566 г. архонтом Гиппоклейдом из дема Филаидов впервые были организованы Великие Панафинеи. Это, вероятно, тот самый Гиппоклейд, о неудаче которого во время сватовства к Агаристе, дочери сикионского тирана Клисфена. сохранился такой живой рассказ у Геродота. В 566 г. влияние Писистрата было уже очень велико, и едва ли дело обошлось без его участия, тем более что Гиппоклейд был по своему происхождению его земляком[341]. Во всяком случае Писистрат и его сыновья приложили много усилий, чтобы придать блеск этому празднеству.

Нильсон отрицал «особую религиозную политику» афинской тирании, считая, что Писистратиды как всякое правительство использовали религию в своих целях и следовали обычаям отцов[342]. Думается, что хотя последнее положение верно, но одного его еще недостаточно. В VI в. религия еще слишком тесно связана с политикой. Дело не только в хитроумном использовании религии в политических целях, но и в той силе, которую она имела над умами современников, а может быть, и самих политиков этого времени. Поэтому для историка не может быть безразличным характер важнейших государственных культов.

Хотя происхождение культа Афины уходит далеко в прошлое, в минойскую эпоху, и вооруженной богиней дворцов она стала, по мнению Нильсона, уже в воинственный микенский период, тем не менее характерно, что статуя воинственной Афины с колеблющимся копьем и поднятым щитом[343] и подобные же изображения на амфорах, являвшихся наградой на Панафинеях, ведут свое начало лишь с эпохи Писистрата. Афина, давшая ему власть над Аттикой, — это не покровительница земледелия, по своему характеру и функциям напоминающая Деметру, но воинственная защитница государства, оплот его мощи и культурного развития. Вместе с тем Писистрат покровительствовал и другим культам; в частности, он, как мы уже упоминали, основал храм Аполлона Дельфийского — Πύθιον.

VI век — время развития новых направлений в религиозной жизни греков. Мы не имеем возможности рассматривать сложный вопрос о распространении хтонических культов. Укажем лишь, что религиозная политика Писистрата и его сыновей содействовала дальнейшему распространению этих культов, оформлению и укреплению их влияния (культ Диониса, орфическое учение)[344]. Но и в этом отношении тиран не отличался коренным образом от своих предшественников и противников — Этеобутадов и Алкмеонидов. Хтонические культы были неразрывно связаны как с культом Матери-Земли и Посейдона, так и с культом Аполлона[345].

Резюмируя все сказанное, мы видим, что вырисовывающаяся перед нами картина далеко еще не ясна. Однако наряду с многочисленными белыми пятнами на ней, занимающими значительное пространство, имеются и отчетливо выступающие черты; другие с трудом различимы и о значении их можно лишь догадываться. Первое, что представляется нам достаточно обоснованным, — это недопустимость аналогии между столкновениями трех политических группировок в Аттике VI в. и борьбой партий в истории нового времени. Нет основания предполагать — и бремя доказательства лежит на сторонниках этого предположения, — что дифференциация населения по занятиям в связи с экономическими условиями отдельных местностей достигла в этой маленькой стране таких масштабов, что возникли более или менее сплоченные политические группировки, выражавшие определенные интересы соответствующих социальных слоев. Преобладающим занятием во всех трех областях не только в VI, но даже и в V веке оставалось земледелие. Крупные владения, вероятно, были не только «в долине», в узком смысле этого слова, но и в других местностях. Ремесло и в V в. в значительной степени было сосредоточено в городских триттиях, а вовсе не только и даже не преимущественно в Паралии.

В основе борьбы трех партий приходится предполагать соперничество знатных родов из-за власти. Знать опиралась до известной степени на старинные связи с той или иной областью, уходившие корнями в глубокую старину и основывавшиеся на своеобразном покровительстве «простатов» по отношению к населению этой области, возможно объединенному общим культом. По крайней мере это относится к Педиэе и Паралии.

Соперничество аристократических родов развертывалось в беспокойной обстановке, определявшейся нарастающим недовольством широких слоев населения, усилением значения демоса. Это недовольство в условиях развивающейся экономики Афин должно было рано или поздно привести к тому, что мы наблюдаем во многих других полисах Греции, — к победе государственного начала и к демократизации политического строя. «Предстатели» различных группировок пользовались поддержкой других родов, близко к ним стоявших, гетерий, т. е. организаций родственников, друзей и приверженцев, отрядов вооруженных сторонников. Большое значение для них имели внешние связи. Однако до Клисфена они не пытались включить непосредственно в борьбу против враждебных группировок демос. Это хорошо видно из описания борьбы Клисфена и Псагора у Геродота (Her., V, 66 сл.). Геродот не проводит первоначально разницы между Клисфеном и вождем его противников в смысле их положения в государстве: оба они выдавались своим могуществом (там же). Нет никаких указаний на какую-то демократичность Клисфена, наоборот, подробно рассказывается о связях его рода с тираном Сикиона (V, 67–69)[346]. Лишь когда Клисфен почувствовал, что его побеждают гетерии противной стороны, он решил обратиться за содействием к демосу. Характерны выражения, которые употребляет Геродот всякий раз, когда касается этого вопроса. Клисфен присоединяет в качестве своих сторонников демос[347], он привлекает демос на свою сторону[348], хотя раньше он отстранялся от него. Отсюда видно, что Клисфен не был выразителем и защитником интересов демоса по крайней мере до тех пор, пока не возникла необходимость прибегнуть к помощи последнего, чтобы избежать поражения в столкновении с Исагором. Обращение Клисфена к демосу это такая же «хитрость» (μηχανή), если пользоваться терминологией Геродота, со стороны Алкмеонида, как подкуп Пифии или обращение Исагора за помощью к Клеомену (Her., V, 70), или использование в ожесточенной политической борьбе традиционного представления об Алкмеонидах как о преданных проклятию (έναγεις).

Ввиду всего сказанного делается понятным и тот факт, что после изгнания спартанцев и казни сторонников Исагора три партии сходят с политической арены (Αθ. π., 28,2). Реформы Клисфена лишили политического значения прежние организации, связанные с господством знатных родов. Клисфен встал не во главе «народной партии»[349], но во главе всего демоса, который не образовывал партий, а противостоял всем партиям знати. Отсюда и радикализм реформ Клисфена. На первый план в политической жизни Афин выдвигается новая могучая сила — демос.

Преемники и отчасти сторонники Писистрата были изгнаны, Алкмеониды и члены других знатных родов теперь выступали не в защиту интересов своего рода, его сторонников и зависимых людей, но как вожди демоса или знати, причем эта противоположность уже в V в. все больше стала принимать характер противоположности между бедными и богатыми.

Нельзя представлять себе «предстателей» группировок в Аттике VI в. по образцу современных партийных лидеров. В Аттике это сначала вожди кланов и областей, их патроны (в истории нового времени лидеры партий не являются патронами), со времени же Клисфена (предшественниками его являются Солон и Писистрат) во главе государства стоит простат демоса, в V в. избираемый последним. Борьба в VI в. шла между знатными родами, что не исключает того, что вожди могли обращаться за поддержкой и к покровительствуемому или зависимому от них населению. Однако это не был демос, масса граждан, но люди зависимые, своего рода клиенты могущественных аристократов, связанные с местными отношениями. Солон, Писистрат и в особенности Клисфен вышли за узкие пределы этой борьбы: они обращались ко всему демосу, были его «предстателями», шли по пути дальнейшего развития государственной власти.

[318] A. Stamires and Eu. Vanderpool. Kallixenos the Alcmaeonid. — «Hesperia», v. XIX, 1950, № 4, 6, стр. 376.

[319] Ср. известие об афинском посольстве к персидскому царю при Клисфене (Her., V, 73).

[320] Мы учитываем, что культы Аполлона, Посейдона и других богов носили не только общеаттический, но и общегреческий характер. Однако это не значит, что в тех или иных демах или у отдельных родов не существовали культы, с которыми эти демы и роды были особенно тесно связаны.

[321] М. Nilsson. Указ. соч., J, стр. 195 сл.

[322] Схолии к Софоклу (Oed. Col., 1047).

[323] P. Лепер. Следы синойкизма…, стр. 464. О тесной связи Иона с культом Аполлона, нашедшей выражение в обосновании афинского праздника Боэдромиона, см. RE, IX, s. v. Ion.

[324] А. Brelich. Указ. соч., стр. 145.

[325] S. Solders. Указ. соч., стр. 109.

[326] М. Th. Mitsos and Eu. Vanderpool. Inscriptions from Attica. — «Hesperia», v. XIX, 1950, № 1, стр. 25 сл.

[327] Έρσου (L. Farnell. Указ. соч., IV, стр. 362).

[328] G. Colin. Указ. соч., стр. 62.

[329] Ср. также посвящение одного из Алкмеонидов в храме Аполлона в Птое (Бэотия): L. Morelli. Указ. соч., № 5; Моретти с полным основанием утверждает, что Алкмеониды искали союза с влиятельным оракулом.

[330] С. Seltman. Указ. соч., стр. 54.

[331] Мы сейчас не имеем в виду общей характеристики партий у древних авторов (см. первую главу).

[332] С. Seltman. Указ. соч., стр. 55.

[333] Там же, стр. 54 сл.

[334] H. Wade-Gery. Miltiadcs, стр. 219.

[335] С. Seltman. Указ. соч., стр. 30: Писистрат — один из выдающихся деятелей Паралии.

[336] Her., I, 62: Αθηναίων δέ οί έκ του αστεως; I, 63.

[337] Ср. F. Cornelius. Указ. соч., стр. 15 сл.

[338] P. Лепер. Следы синойкизма…, стр. 263; E. Kornemann. Указ. соч., стр. 39.

[339] E. Meyer. Forschungen zur Alten Geschichte, Bd. II. Halle, 1899, стр. 249.

[340] C. Seltman. Указ. соч., стр. 39 сл.

[341] C. Seltman. Указ. соч., стр. 37.

[342] М. Nilsson. Geschichte der griechischen Religion. Bd. I. München, 1955, стр. 721.

[343] Так называемый Palladiontypus (M. Nilsson. Указ. соч., I, стр. 436).

[344] G. Thomson. Studies…, v. II, стр. 235.

[345] М. Nilsson. Указ. соч., I, глава «Misticism and Legalism».

[346] F. Sartori. Le eterie nella vita politica ateniese del VI с V secolo a. C. Roma, 1957, стр. 56. Согласно Сартори, борьба между Исагором и Клисфеиом была прежде всего конфликтом гетерий. Конфликт был решен благодаря вмешательству демоса, которого побудил к этому Клисфен.

[347] Her., V, 66: έσσοΰμενος δε ό Κλεισθένης τον δήμον προσεταιρίζεται; ср. 5Αθ·.π., 20,1.

[348] Her., V, 69: πρός τήν έωυτοΰ μοίραν προσεθήκατο… τον οήμον προσθέμενος.

[349] W. Vischer. Указ. соч., стр. 397.