— Это мы троллим шеф-редактора. Он однажды брал интервью у Маска, и тот спросил, почему его позвали именно сейчас, когда нет новостей ни об одном проекте: новая машина выйдет не скоро, туннель не роют, солнечная крыша только разрабатывается… И наш шеф сказал — «Это просто потому, что вы нам очень нравитесь». Так и понесло фразочку по редакции.
— Вот оно что.
Моё хмельное дыхание наверняка щекотало ему щёку, но я был слишком пьян, чтобы вести себя сдержанно. Рук не распускал, но уж точно вторгся в личное пространство. Если меня оттуда не прогнали, я всё делал правильно. Мы уселись на скамейку; Ким вытащил сигарету и попросил прикурить её для него. Как по мне, это был один из самых многозначительных жестов между двумя людьми с романтическими намерениями: почти прелюдия к большему.
— А я хотел стать детективом, между прочим.
— Неужели? — удивился я.
— Только родители отказались давать мне деньги на обучение, — Ким выпустил струйку дыма мне в лицо, — закатили истерику. Говорили, что это опасная работа, меня пристрелят на задании и их утешением будет американский флаг на гробе. У моей мамы всегда была наготове история о том, как кто-то сделал то, что хотел сделать я, но умер самой трагической смертью.
— Так журналистика стала чем-то вроде компромисса?
— Родители уступили, думая, что я стану каким-нибудь критиком литературы или кино, перееду в Голливуд… А я тут, делаю новости, копаюсь в грязи.
— Зато мы с тобой встретились.
Ким выбросил окурок в урну и улыбнулся мне как герой романтической драмы. Наши лица оказались слишком близко друг к другу, чтобы отбросить мысль о поцелуе.
И ещё этот чёртов шоколад.
— Я тоже рад, что мы встретились, Энди.
На мгновение я перестал слышать окружающий мир. А ведь только вчера смотрел фильм, в котором главная героиня говорила подруге то же самое о встрече со своим дружком, — я бросил в монитор горсть попкорна, потому что всё это глупые выдумки и так не бывает.
— Не надо тут шалить.
Я отпрянул от Кима, даже не успев толком коснуться его губ. Мимо топала пожилая женщина; я покрылся испариной стыда и только потом увидел, что бабуля выгуливала собачку, такую же небольшую, как болонка четы Честферд. Именно ей и адресовались эти слова. Женщина, к счастью, даже не заметила нас. Господи, зря вспомнил про болонку — меня бросило в жар.
— Спокойно. — Ким рассмеялся, притягивая меня к себе. Мы откинулись на спинку лавочки, его рука легонько касалась моего подбородка. — Она сказала это не нам.
— Я уже понял, но…
— Но? Ты жил в гомофобном городе? Смотри, как перепугался.
— Все небольшие города гомофобны. Но откуда такая уверенность насчёт меня?
— Тебя? — Ким взял меня за руку, потянув к тропинке, не освещавшейся фонарями. — Мне же нужно было что-то предполагать насчёт тебя, ты был таким таинственным…
— Таинственным, хах?
— Хочешь скажу, какое у меня сложилось впечатление после нашей первой встречи?
Ким резко остановился около дерева и толкнул меня. Как в дешёвых романах. Я чувствовал себя полнейшим лицемером, ведь в эту секунду я так понимал — ох, как я понимал! — тех наивных барышень, лишившихся невинности в богом забытых лесах.
— Если это не повредит нашим отношениям.
Я взялся за его галстук, медленно притягивая к себе, пульс ускорился.
— Энди, я сразу понял, что ты талантлив, только…
— Чего не скажешь парню, которому хочешь залезть в штаны.
Я рассмеялся — не то игриво, не то с плохо скрываемой истерикой, как человек, который так и не понял, как его мечта начала воплощаться в жизнь и за что ему это счастье.
— Да помолчи уже. Как будто я не могу хотеть залезть в штаны талантливому парню.
— Справедливое замечание.