Человек бегущий: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Борик и не собирался так просто сдаваться, лапки, значит, кверху. Черта с два! Он собрал последние крохи сил — откуда взялись? — и попытался трезво оценить обстановку. Что им известно? Что говорить? О чем молчать, как рыба? Трезво почему-то не получалось. Опять этот страх, страх… Отрицать! Все отрицать! Не знаю! Не видел! Не пробовал! Не прикасался!.. Это лучше всего, это вернее. И бежать! Бежать отсюда при первом же удобном случае, бежать из смрадного этого подъезда, где приперли его к стенке, куда-нибудь непременно бежать! И все равно куда! Скорей! Скорей же!.. Если шарахнуть этому дылде, горе мускулов, тренированных в экстремальных условиях, но если все же вставить ему промеж глаз? Упадет? Во всяком случае, на время вырубится, выйдет из строя… Жаль, нет с собой выкидного американского ножа! Вот у него звук, когда лезвие выскакивает, — волосы дыбом, все врассыпную!.. Потом пугнуть, значит, или откинуть Груню в дверях… И путь свободен? Сложно, очень сложно. Наверх нельзя, уже пробовал ведь. Да и дыхалки явно не хватит оторваться от преследования. И что там наверху? Кто знает… Вдруг тупик?

— Это наркотик, милый мой! — сказал Грунин брат снисходительно, так и не дождавшись ответа.

Будет он языком ему молоть, как же! Борик напряженно метался отяжелевшей мыслью в поисках выхода. Он ведь есть, всегда есть, выход-то, только надо найти. А что, и на колени бы встал перед ним, унизился, если бы это помогло…

— И ты этот наркотик через таких вот простачков-лопушков продавал в школе, — говорил ему Серега Бологов. — Бизнесмен чертов! И вот что ты мне сейчас скажешь…

Еще чего! Он будет молчать! Поищи дураков в другом месте!.. Борик стиснул зубы и шумно сглотнул накопившуюся во рту слюну. Не услышат они от него ни слова.

— …Хранение, перевозка и продажа, — вещал этот умник с кондовым лицом записного праведника и борца за свою абстрактную справедливость. — Ты не думай, что за малолетством тебе спустят!..

Пугает! И страшно ведь, страшно!.. Хранение? Если бы избавиться от нескольких десятков косячков, что лежат дома, в бронированном кейсе… И зачем он их притащил туда? А так он и не хранит. Перевозка? Отпадает! Продажа? Ну здесь он подстраховался! Не продавал! И пусть он лучше Груне своему скажет об этом. Вот он хранил… И у него найдут, вскроют кейс и найдут, Так что и ему за хранение… За хранение…

Борик сам не ожидал от себя такой прыти. В полном, безнадежном, в тупиковом отчаянии он саданул по руке Бологова снизу. Косячки разлетелись в разные стороны. Пусть теперь собирают свои вещественные доказательства! Тряпка тоже поднялась, взлетела в воздух и на какое-то мгновение даже прикрыла лицо его мучителя. Но Борику его хватило, счастливого этого мгновения, подаренного ему судьбой. Он плечом, обеими руками и даже согнутой в колене ногой толкнул этого героя-десантника вниз со ступенек. И тот полетел!.. Взвизгнул Груня, не то кидаясь к брату, не то отскакивая в сторонку, чтоб не придавило. Бологов падал прямо на него, как слепой, растопырив руки, ловя и не находя ими узеньких железных перил.

Борик злорадно успел даже представить, как он грохнется сейчас своей широкой спиной, как заорет благим матом, забыв про свой ореол святого и справедливого… Какая-то дикая сила тут же подхватила его и кинула в долгом прыжке к окну на забежной узенькой площадке. Там невысоко, должно быть! Ух, хоть бы невысоко!.. Он рванул на себя легко вдруг поддавшиеся створки рамы и, заскочив на низенький подоконник, прыгнул, смело и лихо, как ковбой, в темноту и мокреть улицы.

Сзади протяжно зазвенело и сыпануло, раскатилось осколками разбитое, значит, стекло. Ноги коснулись земли и упруго приняли на себя вес тела. Больно жиганули об асфальт саднящие еще после того падения ладони. Пока это они обегут через подворотню… А он уже на набережной, он на коне, он бежит, и ветер свистит у него в ушах, и ноги не касаются почти земли, и сердце сорвалось и ухнуло в пятки, и вот он — дом, вот подворотня, вот же родная парадная… Бегом! Скорей! К черту лифт! Некогда! Некогда! На свой этаж! Вот и дверь… Открыть! Спрятаться! На все замки! На запоры!..

Квартира встретила его покоем и тишиной. Лишь в дальней комнате у Дины лопотал телевизор, да тихонько, ласково, как кот, рокотал холодильник на кухне. Борик разделся, разулся и босиком, забыв про тапочки, прошел на цыпочках в свою комнату. На всякий случай он закрыл и ее на медную старинную задвижку, как будто это могло спасти его от чего-то. И что же дальше?

Беспомощно он рухнул в мягкое лоно кресла и разжал стиснутые зубы. Вот так! Расслабиться, подумать, успокоиться… Косячки!

И снова он вскочил, кинулся к окну, привычно пошарил ключ от кейса в крошечной, известной только ему выемке в стене под холодным мрамором подоконника. Грюкнул хромированный металл наручников о трубу отопления. Он отомкнул и наручники зачем-то. Хотя понятно зачем. Так было легче залезть в кейс. Вот они, все тридцать штук, в большой плоской коробке из-под кубинских, в смысле, гаванских сигар. Сейчас он их, сейчас!.. И никакого хранения ему не припишут. Кто хранит? Он, что ли? Он чист! Он безгрешен!.. А вы докажите, что нет!

Зажав коробку из-под сигар под мышкой, Борик осторожно выглянул в коридор, шмыгнул к туалету, на белой двери которого маленький пластмассовый мальчик — прямо ангелочек — писал в ночную вазу, и заперся там. Вода в унитазе зарокотала, оглушительно, хищно и радостно, приняв в свое бурлящее чрево бывшие улики против него. Борик подождал, пока еще наберется воды в голубом финском бачке и снова потянул ручку на себя. Так-то оно вернее!.. Береженого бог бережет…

Он вышел из туалета даже улыбаясь, нет, точно ведь с легкой нервной улыбочкой на лице — это и в зеркало видно. Грохнула кукушка в часах — один, два, три, четыре… Сколько же ему жить осталось? Впрочем, эта много не накаркает. Наверное, десять уже часов. Борик прошел в ванную, сполоснул руки, морщась от боли, и вернулся в свою комнату, машинально закрыл кейс, пристегнул наручники и сел со всем этим хозяйством в кресло, стал ждать звонка в дверь. Ведь должны же они позвонить. Позвонят, никуда не денутся. Груня бывал у него дома, не дома, конечно, — дальше передней он его не пустил, — но адрес, гнида, небось запомнил. Позвонят… А он уже не хранит!.. Тю-тю! Уже, должно быть, рыбки балдеют в Мойке или в Неве, или в Финском заливе. Или куда они там деваются, помойные стоки?

Борику захотелось есть и спать. Зачесалось под левой лопаткой. Он поднял было руку почесать и обнаружил, что вместо трубы отопления пристегнул наручниками свой тяжеленный, как сейф, кейс к запястью правой руки. Вот так! И смех, и слезы… Ну что же не звонят они? Что тянут?

Наручники он отстегнул и сделал все как следует. Пусть теперь ищут… Может, отцу рассказать? Глядишь, посоветует что дельное? Все равно ведь узнает… Ну надо же с кем-то поделиться. Нет, отцу он почему-то боялся. Боялся… Неужели это все тот же страх? Страх! Страх!.. А чего, собственно, бояться? Ну если отец чудить не начнет…

В дверь позвонили. Борик сцепил в напряжении зубы до скрежета и совершенно обескураженный этим ожидаемым звонком откинулся без сил на мягкую спинку кресла. Слышно было, как отец прошел, прошлепал своими тапочками по паркету коридора, как остановился у двери — небось в глазок посмотрел — и как спросил настороженно и громко:

— Кто там? Борик, ты, что ли? Ну, зачем ты держишь палец? Не балуйся, не порти оптику!..

И отец загромыхал задвижками и замками, всего каких-нибудь пять минут назад хоть и торопливо, но старательно задвинутыми и закрытыми Бориком. Да, он любил иногда так пошутить, взять да позвонить в дверь, а глазок прикрыть пальцем — пусть, мол, предки понервничают, вдруг грабители или с обыском. Главное в этой шутке — молчать, не отзываться. И они, значит, так же… Вот где его ошибка! Надо было на глаза хотя бы отцу попасться, а он… Да разве все предусмотришь? Надо было, надо!.. Борик весь подался вперед и чуть не крикнул ведь: здесь я, дома уже, не открывай! И что отец, не видит, что шузы его стоят под вешалкой, что куртка висит, что вообще?.. Совсем он, что ли?

— К Борику? Так поздно? И что за шуточки у вас? А его вроде нет еще… — забубнил отец, видно, впустив незваных гостей. — Нет, пришел, кажется… Борик, иди-ка сюда! Это к тебе. И дай им тапочки…

Снова паническая сила, какая-то лютая безысходность подхватили его, выбросили из кресла и туда, в коридор… Он увидел их в проеме еще распахнутой двери и, не помня себя, бросился на Серегу с кулаками, желая лишь одного — убрать, прогнать, вытолкать их из квартиры. Это он дома, а они приперлись, это он, он, он тут хозяин, это его, его крепость!..

— Какие тапочки? Пошли! Пошли вон! Тапочки! Тапочки!.. Проваливайте! Убирайтесь! — почти визжал он, беспомощно толкаясь, как муха в стекло, в твердую, каменную, железобетонную грудь ненавистного Бологова. — Вот вам тапочки!.. Вон! Вон! Вон! Вон!..

Стена, часы с кукушкой, с низко опустившимися гирьками, проем двери — все вдруг рванулось куда-то влево, ноги лишились опоры, бросился пол навстречу, в лицо, в глаза, то есть Борик едва успел выкинуть руки перед собой и коснулся, ощутил чуткой саднящей ладонью сытую, напитанную мастикой поверхность паркета. В голове что-то сдернулось, вертухнулось и словно зазвенело, нереально и далеко, словно колокольчики, нет, словно стеклышки по асфальту, цветные такие стеклышки из разоренного когда-то в детстве калейдоскопа, нет, ближе, яснее, словно один большой ахнул колокол и загудел, завибрировал басом, могуче и властно, подавил, растоптал, подчинил, расплющил, а он сам словно и не он был, он как бы язык этого колокола — уже мотался, висел, парил в странно подвешенном состоянии…

Не, ну, Серега дае-о-от!.. Прямо тут, в чужом-то доме… Еще раз, еще, еще! Шлепки были все звонче, резче и настырно, крамольно отдавались коротким эхом в просторах неведомой квартиры, в тишине, в прочности и в молчании. Борик сучил ногами, судорожно искал ими опору. Слетели тапочки у него, и белые носки мелькали в воздухе, словно набирающий разгон пропеллер. И прежде чем испугаться или подумать о том, что сейчас будет, Грушенков мельком пожалел Борика, не так чтобы сильно, нет, но все же совершенно по-настоящему пожалел, ворохнулось что-то в груди, теплое, с трещинкой, потянуло, заскребло, потому что он, не знает, что ли, каково оно, когда так унизительно, задницей кверху, когда зажмут — не дернуться, не шелохнуться — и отшлепают, как маленького (ори, не ори…), и поставят потом на неверные, слабые ноги, уже наказанного, пришибленного, живи, мол, дальше, свое получил, — и живешь ведь, не знамо как… Короче, еще до армии Серега любил так вот поучить его уму-разуму — вместо, значит, отца, по праву старшего, сильного, и вообще уверял, смеясь, что между головой и этим самым местом прямая существует связь, налажена и действует безотказно с древнейших времен.

— …Вы что это себе позволяете? — удивился Бориков папаша. — У него же самолюбие!…

Серега аккуратно поставил Борика на ноги и усмехнулся, и спросил со странным спокойствием:

— Ну да? Чувство собственного достоинства, что ли? Так я не по самолюбию его, а по этой, стало быть, по мякушке…

Борик прислонился к стене. Лицо его было красным, и губы подрагивали от обиды, так что он даже покусывал их, усмиряя.

Подобие улыбки промелькнуло и по лицу Борикова папаши, но тут же он посерьезнел, спросил сухо: