Боон ждал ответа на свою честность. Ноздри его волнительно подергивались, рот сжался в щель. На него, сгорбившегося над последним Проводником, бросались разноцветные пульсирующие тени.
«Всеми чужими силами готов».
Эар вдохнул так глубоко, как позволяла боль и беспомощность, и тоже бросился, понимая, что это последний рывок:
— Дети? Кто эти дети? Основатели? Мастера?.. Наши народы слишком взрослые, чтобы быть детьми. Тебе тем более. Ты убираешь из их памяти Странников. Даришь иллюзию, что нет длинной истории, что все очень молоды, что им хватит маленького мирка. Врешь. Слушаешь свою гордыню и потому врешь. Себе. Им. Всему миру… И вдруг говоришь, что я должен доверить тебе будущее своей крови. Я. Тебе. Доверить.
Справа засопели взволнованно, и Эар перевел непослушный взгляд на Шэри, замершего в сторонке. Тот был как пугливый зверек, который ждет, пнет его большой сильный хозяин или погладит, и не знает, подбежать ли ему или убежать. Собрание нерешительности, ставшее Советником и сидящее во главе собраний. Один раз Эар видел, как Шэри делал заказ в доставке еды. Пугливая мышь была бы смелее в этом деле.
— И тебе, Шэри, он тоже врет, — проговорил Эар; язык немел и плохо слушался. — Он поставил на молодежь и сам же ее ослабляет, из древнего народа делая юный… Я умираю. Боон полысел, он не вечен. Ты останешься с его гордыней-врунишкой. Будете здесь сидеть. Черпать ресурсы из-под ног. Потом съедите весь осколок. Большой мир вы вычеркнули из своего настоящего. В его будущем вам нет места. Вы — пленники Первого. Сами себя заточили. Второй раз, в том же месте. Вот мировая ирония!..
Он закашлялся, во рту стало кисло.
— Боон, старина… Я понял, почему не мог указывать тебе, куда идти. Ты уже пришел. Ты на своем месте. Знаешь, что на Первом было? Зна-аешь… Догадывался. Ты подходишь этому месту, Боон. Жить в тюрьме, работать на тюрьму, укреплять тюрьму, защищать интересы тюрьмы — все твое.
Советник взорвался:
— Какая тюрьма?! Какое отношение я, Мастер, имею к тюрьме?!. Послушай себя! Что ты за бред несешь? Ты, Основатель, вечный заложник внутренней стороны мировой сферы. Твой народ не видел космоса, не знает простора! У вас была только одна звезда. Да и та Ма-ла-я!
— Да, я из народа внутренней стороны, но потому о свободе знаю больше. И сейчас лишь я свободен. Свободен в выборе. Плевал я на твои уговоры. Ничего тебе не отдам — ни выдоха, ни силы, ни капли крови. Большой мир отнял у меня сына, невестку, внучка не вернулась. Но я доверяю ему — пусть заберет меня и направит куда захочет. Ни ты, ни я не будем решать. Тебе не доверяю, себе тоже. Ни ты… Ни я… Пусть мир сам… пусть сам…
С левой руки сорвалась лента, резанув краем кожу на запястье; диагност потерял одно из своих целебных щупалец и затрещал, сообщая об угрозе подключенной к нему жизни. Стены налились шумом, запели низкими голосами, как возмущенный двигатель перегруженной летучки — что-о это вы, что-о, что-о. Напряглись кресты на панелях, нацелились.
Что бы Боон там ни подкрутил по чертежам и описаниям, ему ничего не достанется!
Из щелей между панелями выползла смерть, просочилась, обошла Шэри сбоку, разве что не подвинула. Гул от стен сдавил сознание — выходи! оставь тело!
«Я делал все, что мог. Пусть делал не то, но все, что мог», — сказал Эар смерти прямо в бездонное лицо.
— Мэги. Ты говорила… Тропы как струны, — прошептал он вслух. — Мир играет музыку. Слушайте ее. Слушайте.
Последнее слово вырвалось вместе с последним выдохом.
И Боон отстранился, уступая дорогу рванувшему прочь вихрю свободной силы.
Часть четвертая. Глава 11
— Песок варить интересней, чем с тобой разговаривать!
От смачной оплеухи, которой она всегда ставила знак окончания в их скандалах, он проснулся.
Вокруг было тихо. Никаких криков. Никого, способного отвесить оплеуху.
За то, чтобы рассерженная Ирона вновь занесла руку над его головой, он отдал бы сто оборотов жизни. Отмотал бы обратно — и отдал.
Странно выходит: жили не скажешь, что дружно, скорее, бурно; ругались чуть ли не с рассвета до ночи, несколько передвижных домиков разрушили, громя все вокруг во время скандалов. А вспоминает он эти скандалы с тоской. Снятся вот даже.
Скандалы же! Ссоры и стрессы!
Однако теперь их не хватает, как светлой радости.
Работали вместе много, а он почти не помнит работы. Ругань из-за случайно выпитой бутылки б’твы помнит (именно тогда его долгая немота исчезла, и он проорался от души!), а как рыли тоннель слева от Тихой Долины — уже нет. Не снится никаких дел, ни одного проекта, хотя сделано так много, что куда не пойди по Миллионному, везде наткнешься на плоды их трудов. Например, спустись с горы Кионт, пройди по холмам в любую сторону — непременно упрешься в тоннель Грузового Кольца.
Он отходил. Когда накатывала тоска, утром отправлялся из непогодного домика через равнины, к вечеру добирался до Кольца, по которому внутри безопасного тоннеля исправно кружили тяжелые миасы с товарами для поселков. Садился возле него и слушал, как гудит их с Ироной совместная работа. Длиннющая, широченная серая труба, до середины вкопанная в землю, крест-накрест стянутая ринамарийными тросами (это уже его изобретение!), издалека выглядела как толстая змея, залезшая в тесную сетку. Для спины, если прислониться после дневного перехода, труба неудобно жесткая. Для плюх, катящихся по полям, она пружинящая и отталкивающая.
Ирона гордилась тоннелем. Во-первых, потому что именно в ее строительной команде нашелся Мастеровой со смелой идеей, что плюхи можно посчитать, что их число конечно и они не возникают ниоткуда. Во-вторых, потому что на основе этой идеи она решила замкнуть Грузовое Кольцо тогда, когда из его пределов выкатится последняя плюха. Долго ждали, несколько оборотов. Сидели на Кионте, наблюдали, считали плюхи, выкатившиеся наружу и оставшиеся в периметре, терпели обвинения в искусственном затягивании строительства. Наконец поймали момент, пропустили последнюю плюху между двух краев трубы — и вышло как задумали: внутри Кольца, на землях с горой в центре, не осталось ни одного бродячего гравитационного узла, лишь мирные поселки, реки, полные рыбы, и безопасные луга, которые топтал сытый скот. По другую сторону тоннеля, в необитаемых равнинах, плюхи катались и гонялись друг за другом, как котята, играющие в лавке по продаже напольных букетов. На возвышенность, где стоял город, равнинные «котята» не могли вскарабкаться, но все-таки Морио послал письмо тогдашнему Городскому, толстому Прату, спросил — не хотят ли жители защититься дополнительной стеной от такого лихого соседства? Он мог бы возвести укрепления по границе города, а то и вдоль всей грани, от угла до угла. Ответа не получил. Наверно, гордость опять не позволила Прату принять помощь недоучившегося Подмастерья.
Со временем в необитаемых землях образовались глубокие рытвины, ямы со стоячей водой, провалы, через которые даже миасы последних разработок не перескочат. Да и откуда взяться миасам? Кто там ездит и куда? Чтобы держать связь между городом (за которым, несмотря на неприятие Прата, все-таки закрепилось придуманное Морио название «Серый Край») и равнинами — пожалуйста, есть широкая тропа. Идет от 04-10-го района, огибает Холмы Малого Колодца, заканчивается входом в Грузовое Кольцо со стороны поселка Тень. Тропа надежная, с двух сторон защищена стенами из все тех же ринамарийных панелей (его изобретение, да!). Хоть ребенка одного пешком отправляй, можно не беспокоиться, дойдет в полной безопасности. Всего угрозы ему — когда будет спать в середине пути, то может проснуться, если вдруг ночью плюха гулко ударит в стену.