Мы посидели ещё немного, но разговор не клеился, и скоро Макс ушёл, сославшись на необходимость побыть с Галкой. Я его не задерживал…
И вот я сижу здесь, старательно не замечая всё более пристальных взглядов официанток и думаю о том, не шизофреник ли я?… Ich bin Der letzte Kunde12, как поётся в одной очень популярной здесь песне…
***
В сущности, для чего мне всё это писать? Чтобы доказать самому себе, что я это могу, или лишний раз убедиться в том, что я не только переживаю всё, но и обдумываю, анализирую и пытаюсь докопаться до корней каждого разговора и жеста, не слишком понимая здесь значение слова "корни". Впрочем, дураку ясно, что дело здесь не в выражении, а в том, что заставляет меня заниматься этим в подходящие и неподходящие моменты, выискивать тайный смысл в дрожании ресничек инфузории или в соскакивании туфельки с ножки. В конце концов, всегда отдают Богу Божье, а кесарю – кесарево.
– Warum nicht?13 – спрашиваешь ты и смотришь на меня взглядом случайной соседки. И этот взгляд как нельзя лучше отражает твоё стремление к свободе, ибо нет такого соседа, который раздвинул бы рамки, неважно для чего – расшириться самому или освободить место для тебя.
И глаза, в которых сейчас можно прочесть абсолютно немецкую мысль (но я почти не знаю немецкого), смотрят не только на меня. Я отражаюсь в них, но на фоне твоей мебели, на фоне окна, в которое виден 40–метровый шпиль Ротер Турм (твоя история). И я, независимо от своего желания, становлюсь частью твоего интерьера, правда, выпадающей из привычного, строго выверенного порядка в силу своей национальной принадлежности. И вслед за этой мыслью я читаю в твоих глазах что–то, похожее на удивление, а ты продолжаешь говорить о FKK14 и народных традициях, разъясняя мне ваш жизненный уклад. И я пытаюсь слушать тебя, думая о своём, об узоре, причудливые зигзаги которого привели меня сюда, на третий этаж имперского особняка, к стрельчатым окнам и пристальному сладкому взгляду соседа–гомосексуалиста, к акварельным пейзажам, ломающим тяжесть готики, к чёрному кофе и тюрингским булочкам, я думаю о твоих глазах, но не могу понять, что будет через минуту, а мой характер, который не любит неизвестности, протестует против этого, и в таком состоянии немудрено курить одну за одной лёгкие сигареты "Cabinet", рассеянно водя рукой по обивке кресла.
И, как это ни обидно, кому какое дело до того, когда придёт Христос? Туринская плащаница истлела под давлением выхлопных газов, усталость обесцветила ожидание, гуси плюнули на Рим, занявшись поисками искусственного корма. И сама по себе наша случайная встреча – лишь одно из многих подтверждений этому, лишь иллюстрация принципа всеобщего упрощения.
***
Воскресенье было пасмурным и холодным. Весна взяла выходной согласно социалистическому законодательству, опилась накануне пива и, выставив на всеобщее обозрение серые тучные бока, готовые вот-вот прыснуть дождиком, улеглась прямо на острые крыши старинных домов. Оно было не весенним, это воскресенье, оно пахло осенью, прелыми листьями и картофельной былкой, почему-то дымом костра и металлом гитарных струн. Оно давилось влагой как слезами, и цифра 7 не спасала его от сплина. Булыжные мостовые, набрякнув, сразу постарели и выглядели усталыми и раздраженными. И лишь ветер периодически шалил, задирая ленивой весне влажные юбки и давая солнцу пробежаться по истосковавшимся изгибам старого города. Но это помогало ненадолго.
Мы с Катариной сидели в кафе, называвшемся целомудренно-романтично "Für dich"15. Столики на двоих, горячий кофе с булочками, витрина магазина Delicat в доме напротив, периодически прячущаяся за красным туловищем проезжающего по улочке трамвая. Несколько парочек за столиками, да джазовое трио на малюсенькой сцене – барабанщик, которого можно было бы принять за спящего, если бы не пухлые руки, по-бюргерски цепко державшие ритм, с саксонской тщательностью полировавшие щетками латунь тарелок; пианист, поражавший ленью, с которой он, покачивая головой, методично швырял в пространство светящиеся ноты и поблескивающие аккорды; да неутомимый саксофонист, с тосканской щедростью закручивавший соло в дивные, сложные как морские узлы, конструкции, напоминавшие архитектурой и вкусом виноградные грозди.
Баллада, которую они играли, была сладкой, сливочной и прохладной, как подтаявший пломбир в вазочке из свингового ритма. Эта мелодия чем-то напоминала мне другую – только что услышанную в кино, куда мы решили сходить, дабы разнообразить свой досуг. Немецкого названия фильма я не разобрал, а английское прочёл в титрах – "That cold day in the park"16. Тягучий саспенс, замешанный на унылой любовной интрижке между стареющей богатой женщиной и юным прохиндеем. Нюансов я, понятное дело, не понял из-за незнания языка. Катарина пыталась переводить мне на ухо диалоги, но навыков переводчика-синхрониста она не имела, поэтому до меня дошли лишь обрывки диалогов. Но музыка была выше всяких похвал. Она и сейчас продолжала жить во мне, наполняя меня осенью, жёлтыми красками и совсем не весенней грустью. Музыканты как будто подслушали мои мысли, и теперь они звучали свингом, растекаясь по маленькому залу, наполняя его и расцвечивая, а вишневый дым моей трубки добавлял в март октября.
– Ты слишком много куришь. – сказала Катарина, аккуратно откусив от булочки и глотнув кофе. – Никак не могу понять, это привычка или уже зависимость?
– Никак не могу понять, это забота о моем здоровье или попытка контролировать меня на моей личной территории? – в тон ей ответил я.
– Это моя забота о твоей территории. – невозмутимо ответила она на мой выпад. – Твоя территория меня действительно заботит. Особенно один её участок. Точнее, не один. Но один – особенно. Ты мне нужен здоровым.
– Ты не поверишь! Себе я тоже нужен здоровым. – улыбнулся я.
– Не пытайся перевести всё в шутку. Я серьёзно.
– А если серьёзно, то после такого фильма без шуток не обойтись. И без трубки тоже.
– Но ты же врач. Ты же должен понимать, что курение вредит здоровью.
– Я и понимаю. А заодно понимаю, что здоровью вредит не только курение, но и плохое настроение, и несбалансированное и некачественное питание, и алкоголь, и ещё много чего. Кстати, как насчёт алкоголя? Я бы не отказался от рюмки коньяку, а ты?
– Ты гнусный и коварный тип! – засмеялась она. – Знаешь ведь, как я люблю кофе с коньяком! Искуситель… Заказывай коньяк.
– Но при одном условии – ты не будешь ругать меня за трубку! – поднял я вверх указательный палец.
– Не буду. Но не забывай – ты мне нужен здоровым. – она взяла мою руку и сжала её сильно и нежно.
Музыканты заиграли что-то бразильское, светлое, ритмичное и страстное.
– Жаль, что здесь не танцуют… – сказала Катарина. – очень хочется…
– И мне хочется… с тобой… – я продолжал держать её руку, легонько лаская её.
– Знаешь… не нужно заказывать коньяк. У меня дома его много. – она смотрела на меня, не отрываясь, так, как могут смотреть только любящие женщины, томящиеся ожиданием.
– Значит, пора. Идём вкушать горячую самбу, запивая её коньяком! – провозгласил я, поднимаясь из-за столика.
Мы нырнули в весну из осенней бразильской самбы, мы окутались влажным воздухом как простыней в предбаннике и быстро пошли к Рыночной площади, а потом – вниз и налево, на закат, к рассвету, к коньяку и бразильской самбе на жарких простынях… Я бросил взгляд на памятник Генделю. Король гармонии улыбался мне каменными губами, подмигивая гранитным глазом. Роланд салютовал мечом. На Лютера я не смотрел – он был далеко…
***
– …А почему тебя так удивило моё имя? – Катарина лежала на боку, приподнявшись на локте, и нежно водила кончиком пальца по моему лицу.