Митя успокаивается: «Действительно — вряд ли...» Он вспоминает рассказ об отцовой ухе, тираду монаха и улыбается: «Вот как рассказывать надо... Интересно чтоб... Что рассказывать?.. Сказку... Про кого?... Про стерлядь... Это богатырь такой...»
Бобер слышит, как быстро заснул внук, думает: «Молодец! Свой-то первый бой помнишь? Всю ночь проворочался... Боялся. Немцы тогда стояли... Только на рассвете забылся, да опять проснулся через полчаса от холода... А этот — спит! А может, поверил, что ничего не будет?..»
* * *
— Пора, воевода... — слышит Митя, открывает глаза. Темно. Рядом зашевелился дед. Пыхтит, кашляет и вдруг громко пердит монах.
— Прости, Господи, душу грешную, хорош был кабанчик...
Бобер приподнимается тихо, шепчет:
— Вставайте, пердуны, — и вываливается из шатра. Митя за ним. В лагере начинается и с каждой минутой усиливается шевеление.
Вспыхивают костры, ведут и седлают коней, умываются, одеваются, садятся есть.
После нехитрого завтрака разогретыми на костре остатками ужина отроки бросаются сворачивать шатры, складывать пожитки.
Гаврюха подводит Мите уже оседланного Серого. Это замечает Бобер. Он подходит, берет под уздцы коня, отводит к дереву, привязывает, расстегивает подпругу и все, что нагружено на Серого: седло, потник, вьюк — сбрасывает на землю. Гаврюха, присвистнув, исчезает. Митя онемел. Дед манит его пальцем:
— Ну-ка иди сюда. Митя подходит.
— Запомни! Ты, князь, можешь иногда поручить отроку оседлать коня. Но не перед боем! Перед боем все делай сам! Чтоб не на кого было пенять, когда стремя подведет или седло в решительную минуту съедет. Свою жизнь сподручней самому оберегать и на Гаврюху не надеяться! Понял?
Митя очень хотел возразить в том смысле, что сегодня вроде пока еще не бой, но промолчал и начал седлать сам.
«Значит, все-таки бой? Значит, врал, чтобы я спал спокойно?»
* * *
За час до восхода войско Любарта двинулось. Вначале Бобер с сотниками мотался вокруг своего полка, не давая сбиться с дороги или затормозить в неразберихе, выбирая направление и подгоняя отстающих. Его полк сразу далеко оторвался от остальных, и когда взошло солнце, Бобер приказал сбавить скорость. Поручив командование Вингольду, сам поскакал назад, искать Любарта.
Ехали шагом. Монах, развалясь в седле поудобнее, распустив живот, дремал. Митя вертел головой, запоминая дорогу.
Утро было ясное и холодное. Бледное какое-то, как после заморозка. Вовсю верещали птицы. Не было ни малейшего ветерка.
Дед отсутствовал около часа. Солнце порядочно поднялось, когда он подскакал к головке своего отряда, где ехали Вингольд, отец Ипат с Митей и Станислав с двадцатью разведчиками.
Монах сразу встрепенулся:
— Ну! Чего они там?
— Не здорово. Слушайте внимательно все. Ты, Станислав, особенно. Городишко стоит на нашем, высоком берегу, Буг там течет на северо-восток, и мы подойдем с юга.
— Ну и?..
— Ну и очень плохо. Потому что острожек стоит на том конце города, дальнем от нас, и если мы войдем в город...
— Понятно, — протянул Вингольд. — Пока мы через город — они затворятся в острожке. И выкуривай их тогда...
— Что вы острожка этого так боитесь, — недовольно ворчит монах.
— Острожек действительно хорош. Он на таком полуострове стоит, берег обмыт рекой вокруг, почти остров получился, перешеечек узенький, Любарт велел прокопать его до воды, ров получился высотой, как и весь берег, саженей пятнадцать.
— Ну уж и пятнадцать!
— Так князь говорит... И этот наш, в ж... укушенный.
— Нн-да-а...