Десятка три во главе с Лугвением проскочили до частокола и под ним укрылись. Остальные, кто попадал и остался лежать, убитый или тяжело раненный, кто повернул назад, схлопотав стрелу в руку, ногу, плечо, бок, щит.
Вторая сотня двинулась уже не так решительно, очень ей не хватало бойкого командира, и только начала выбираться из воды, только стали падать первые подстреленные, все вдруг повернули назад, как ни кричал на них из-под частокола Лугвений.
Дальше все остановилось. Переправляться больше никто не решался, Лугвений со своими храбрецами сидел у частокола.
Впрочем, храбрецам его не сиделось. А что хитрые они были, а не только храбрые, Митя убедился через короткое время.
Оказывается, кто-то захватил с собой банки с дегтем. Густо намазав частокол в нескольких местах, они подожгли деготь. Огонь занялся дружно. Густо повалил черный дым и... пребыванию Лугвения на острове пришел конец. Спасаясь от огня и дыма, воины перебегали все ближе и ближе ко рву, когда же терпеть стало невмоготу, спрыгнули в воду и выбрались на свой берег.
Частокол горел. Это позволяло на что-то надеяться. Но осажденные не сидели сложа руки. Застучали топоры, что-то творилось там, за тучей черного дыма. Вдруг на границе пожара звено забора (бревен девять) упало и съехало вниз по склону.
Подожженный участок благополучно догорал, его и не пытались тушить.
— На всю ночь хватит, — хмыкнул отец Ипат.
Ночь была уж тут как тут, укрыла тьмой противоположный берег, реку, зажгла звезды.
— Пойдем, Митя, больше смотреть нечего.
— Как же все увязло! А, отец Ипат? Неужели ничего нельзя сделать? Ведь у нас сил сколько!
— Сил... Это тебе не в поле саблей махать. Пойдем! Тут придумать что-то надо.
* * *
Когда воеводы после неудачного штурма собрались у Любартова костра на совет, и подошел герой дня Лугвений, легко раненный стрелой в предплечье, но веселый, готовый хоть сейчас опять в драку, все начали дергать носами, принюхиваться. Тянуло, и крепко, обыкновенным человечьим дерьмом. Один Любарт сидел спокойно.
Наконец не выдержал монах:
— Спаси Господь, воеводы! Кто из вас обосрался-то? Так смердит — сил нет!
Любарт понял глаза на Лугвения:
— Что, герой, в дерьме пришлось искупаться?
— Да кто ж знал, что они в ров дерьмо догадаются сливать?
— Вот теперь знай. Неделю вонять будешь, если не больше, хоть мойся, хоть не мойся.
— Тьфу! — расстроился Лугвений.
Воеводы посмеялись и начали обсуждать, как быть дальше. Ничего нового никто не предлагал, а больше склонялись к тому, чтобы бросить этот острог к чертовой матери, да спешить на соединение с Олгердом. Или по крайней мере блокировать острог одним полком, а остальным идти. Митя все это уже слышал, потому и не интересовался, но он приметил, как вдруг сильно задумался монах. Он совсем не принимал участия в разговоре, смотрел рассеянно сквозь огонь, иногда шевелил губами.
Совет закончился ничем. Любарт решил еще подождать день — может вывернется что-то новое или достанут наконец осажденных Бобровы горящие стрелы, неутомимо, непрерывно летевшие в крепость.
Когда, посоветовав Лугвению вымыться горячей водой, разошлись, монах подсел к Любарту.
— Князь, а зачем они дерьмо в ров сливают?
— Для чистоты. Сам подумай, если тысяча, а то и полторы, человек, да каждый за день кучку наложит, через неделю в дерьме утонешь!..
— А как это сделано?
— Что?
— Ну, как сбрасывают, каким образом?
— Желоб я велел закопать. Колодец такой пробили, досками обложили... Постой-постой!