— Они выступили (собирались, по крайней мере!) одновременно с нами, а им шагать чуть не вдвое меньше, — раздраженно возразил луцкий воевода Лукьян.
— А на той стороне? — Бобер поднял глаза на Станислава.
— По всем заметам — пусто. Полная тишина! Я послал двоих, а сам сюда.
— Не в воздух же они поднялись?
— А повернуть куда? — бубнит монах. — Не могли?
— Куда им от такого жирного куска отворачивать?! — сильнее раздражается Лукьян.
— Ну, мало ли... Может, там Олгерд с Кейстутом зашумели.
— Зашумели, зашумели! — теперь уже не прячет улыбки Любарт. — Кейстут выступил, так что...
Воеводы укоризненно качают головами: что ж, мол, ты... Знал, а молчал.
— Значит, переправа? — спрашивает Бобер.
— Ну зачем здесь. Глубоко, неудобно... Пойдем этим берегом до настоящей переправы, заодно по полякам что-нибудь уточним, — у Любарта хорошее настроение.
Польский след отыскался быстро и указал, естественно, на север.
Остаток дня шли по этому следу, не очень поспешая — Любарт побаивался догнать и напороться на превосходящие силы.
Когда же вечером перешли невзрачную речушку (таких до Холма было еще две) и остановились готовить ночлег, Любарт позвал к себе воевод.
Могло показаться нескромным, и Митя сам ни за что не стал бы этого делать, но монах кивал, ширял в бок локтем, завозился сам, — и они подъехали вслед за Бобром к Любарту. Тот взглянул на них и промолчал.
«Слава те, Господи, пронесло! И куда полезли, от деда, что ли, не узнали бы?!» — Митя недовольно оглянулся на монаха. Тот расплылся, подмигнул — привыкай, мол.
Подъехали воеводы. Любарт оглядел всех весело, настроение у него по-прежнему было хорошим:
— Хочу вам сказать, паны воеводы, что с польским войском нам дальше не по пути. Все вы знаете, что в двадцати верстах к северу отсюда стоит городишко Городло. Но не все знают, — он посмотрел почему-то на Митю, — что там польский гарнизон. Велик ли, мал, что собирается предпринимать — ничего этого неизвестно. Так что придется нам, прежде чем поляков догонять, туда наведаться.
Воеводы молчали, все было ясно.
— Там, говорят, острожек какой-то хитрый, — подал голос Бобер. — Не споткнемся?
— Запросто, — нахмурился Любарт. — Я сам его строил, сам укреплял.
— Ну и как?
— Как... Для себя строили — не для поляков.
— Тогда, может, мне пораньше завтра рвануть, да с налету?...
— А вдруг их там целый полк? Раньше... С налету... Не получится с налету. Силы беречь надо, они скоро понадобятся. Пойдем как обычно. Если с солнцем выйдем, к полудню будем на месте. Все! Отдыхать!
Отроки ставили шатер. Костер освещал поляну, булькало в котле, и ронял с треском и шипением с вертела в угли жир маленький толстенький кабанчик.
Бобер, Митя и монах отдали коней, сняли доспехи, устроили нехитрые постели в шатре — ночь обещала быть холодной. Осталось поужинать и спать.
Митя полюбил в походе больше всего этот вот момент: когда позади все труды дня, завтрашние заботы не скоро, а сейчас можно расслабиться, отдыхать, думать о своем, о чем угодно, смотреть на веселое пламя, на искры, улетающие к звездам, на эти звезды в черном небе, слушать, о чем говорят эти люди, выросшие, а то и состарившиеся у походного костра. Чего только не услышишь, не узнаешь здесь.
Подходят по одному сотники, докладывают. День легкий. Никаких потерь, никаких происшествий. Только у Вингольда одного дружинника ужалила змея.
— Как же его угораздило-то?