Митя долго дует на ложку, наконец пробует и мычит от удовольствия. Мычат и все, кто приложились, затем молчание, чавканье...
— Что же тогда отец ел, если ему такая вкуснота не понравилась? — Митя опустошает свою миску.
— В Москве рыба другая! — повторяет Славка.
— Да не в Москве, — опять оживает отец Ипат. — А на Итиле его московские купцы накормили. Прямо под Сараем. Там действительно такая есть рыбка, стерлядь называется. У нас в Нямунасе ее нет. Видел я ее, едал даже. Вкусна, собака! Правда, ухи из нее не пробовал. А князь Кориат за эту уху купцам коней подарил даже...
— Ну не за уху, за перевоз расплачивался, — поправил Бобер.
— Да если бы не уха, он бы так щедро не расплатился. А они на тех конях — шасть в Москву, да князю Семиону на него и донесли. А князь Семион — шасть в Орду, да хану на него навет. А хан хвать его, да чуть башку не отрубил! Вот тебе и уха! Чуть головы из-за нее не лишился, а все равно говорит — лучше ничего не едал!
— Вот как... — Бобер закончил с ухой, облизал ложку. — Бог даст удачи, побьем поляков, поедем к отцу в гости — выведаем, как надо ту уху варить, научили они его, чай. Он ведь не отстанет, пока своего не добьется, — и крутнул ус, и почему-то вздохнул.
Вячеслав поднес ему кус жареной кабанятины и жбан с квасом.
После мяса лениво прихлебывали квас, пыхтели, ковыряли в зубах. Разговор иссяк.
Вдруг Митя вспомнил, что завтра может быть нешуточный бой. Как-то совсем не вязалось это с благодушной, мирной обстановкой вокруг костра.
— Дед! Завтра ведь бой, наверное?
— Наверно...
— А что-то вы не готовитесь?
— Вы! А вы?
— Я-то первый раз, я не знаю... А вы? Может, хоть помолиться побольше, или как?
— А мы, как Бог даст. Правильно отец Ипат говорит, молиться каждый день надо и каждый день просить побед и удач. А о бое перед боем думать не надо, а то силы и храбрость растеряешь. Понял?
— Как же не думать? Ведь бой! Там и убивают!
— А ты старайся не думать. Об ухе, вот, думай... О дружиннике Вингольдовом, которого змея в задницу тяпнула... Да о чем хочешь, только о хорошем, спокойном... А лучше всего поесть вкусно, плотно, чтоб в сон потянуло, да спать. Вот тогда (во сне-то!) и сил наберешься, и храбрость твоя вся с тобой останется. Чуешь?
— Чую. Но как же...
— Спать хочешь?
— Хочу вроде...
— Вот и давайте устраиваться. Завтра вставать рано.
— Да! — встрепенулся монах. — Давайте-ка помолимся Господу нашему великому и милосердному, да баиньки.
Все творят молитву и расползаются по шатрам. Лагерь затихает. Последним, управившись с припасами и посудой, юркает в свой шатер Вячеслав.
Только дозорные, вдалеке от освещаемых догорающими кострами мест едва заметными тенями скользят по лагерю.
Митя лежит рядом с дедом, слушает. Монах засопел громче и реже.
«Уснул. Вот интересно — в походе он никогда не храпит. А дома, стоит до лавки добраться — такой тарарам сразу. А дед? Дед не спит... Интересно! Как там обернется? Может, и саблей помахать придется... И как-то не верится...»
Дед чуть шевельнулся, шепчет:
— Спи, сынок. Успокойся. Вряд ли завтра бой... Думаю, ничего не будет, разведчики зашумят, и они отойдут. Тут пока ясно все... Так что — спи!
— Сплю.