— Не поверишь, воевода, за куст присел по нужде...
— Так в ногу, говоришь?
— Если честно, прямо в ж...! Смех и грех.
— А-ах-ха-ха! — заливаются вокруг.
— Жив-то будет?
— Куда денется! Травку приложили, зельем напоили. Дня два в седло не сядет только. Задница стала, как подушка.
— Ну, сам виноват.
Смех стихает, но из темноты торчат веселые рожи. Сотники, кто присел к костру, кто стоит — ждут.
— Ну так, паны сотники, готовьте людей. Завтра выходим на поляков. Выступаем за час до восхода. Всем ясно?
Сотники молчат.
— Быть готовым, не мешкать. Двигаемся на север, ходко, чтобы к полудню подойти к Городлу, там польский гарнизон.
— А Холм как же?
— Холм только после Городла. Кстати, из вас там никто не бывал?
Молчание.
— Ладно, придется у князя выпытывать. Вингольд фыркает:
— Воевода! По-моему, укушенный мой оттуда.
— Во как! Тогда ты мне его завтра утром приведи... Или принеси. Опять шелестит смешок.
— Ну ладно. Если вопросов нет — то всем отдыхать! — И сотники растворяются в темноте.
Из котла и от вертела дух все соблазнительней. В котле уха.
— Митя, тебе отец не рассказывал, какую он у московитов уху попробовал?
— Не-ет...
— А мне все уши прожужжал. Думаю, что уж за уха такая? Решил его своей накормить. Ведь Славка наш — мастер уху варить. А, Вячеслав?
— Да что, воевода, это ведь вам судить, а мне варить... — откликается Вячеслав.
— Ну! Мне Славкина уха во как нравится. — дед поднимает большой палец.
— А, отец Ипат?
Монах, приуставший за день, почти дремлет, но, услышав про уху, оживляется:
— Знатно, знатно Вячеслав варит! Но в Москве Кориата удивили.
— А что? — не понимает Митя.
— Да вот... Попробовал он Славкиной ухи, похвалил вежливо, но даже целой миски не съел.
— Ух ты! — нисколько не обидевшись, восклицает Славка. — Видно, в Москве рыба другая! — Он разливает свое произведение по мискам, подносит Бобру, Мите, монаху. Отроки подходят со своей посудой сами.