— С кем?! У нас девять тысяч только там осталось! А тут половика покалеченных, пол-войска без доспехов, без оружия, без коней!
— Там много не надо.
— Что с тобой, Кестутис? Какой злой демон ослепил твои зоркие глаза? Неужели ты всерьез полагаешь, что этот сопляк с одним полком сотворил такое, что рыцари схватились и побежали?
— Ты не видел этой картины, Олгердас! А я видел! И благодарю Перкунаса за то, что дал мне взглянуть. Ибо я никогда ничего подобного не видел и не увижу уж больше, наверное, никогда! Чтобы немцы, и так...
— Эк тебя! Ну так забирай своих и бей, коли так уверен. Но я очень тебе не советую.
— Нет, я не упущу такого шанса!
* * *
В течение дня неутомимый Кейстут собрал своих уцелевших конных, это были в основном полки Патрикия, пострадавшие меньше других, сколотил почти 4-тысячный отряд и за два часа до захода солнца выступил на запад. Патрикий, раненный в ногу и руку, отца сопровождать не смог.
Хотя разведчики принесли вести успокаивающие, обнадеживающие, что немцы стоят на месте и как будто даже и не собираются преследовать, хотя выходило, что волынцам действительно удалось дело неслыханное, тем не менее Олгерд весь день просил, уговаривал, чуть ли не умолял брата не ходить ( «Пойми, такое, если оно и получилось, удается раз в жизни и не повторится!»), но в уговорах своих не преуспел. Кейстут, ослепленный не только удачей Дмитрия но и своей, ставшей уже легендарной, ненавистью к рыцарям, остался глух ко всем доводам разума.
Соблюдая величайшую осторожность, к концу следующего дня он добрался до немцев, по-прежнему стоявших на месте и не собиравшихся никуда двигаться. Но неожиданности получиться не могло. Лагерь был готов к обороне, лагерь ждал удара, да и подойти незаметно по открытому месту такому крупному отряду было невозможно.
С наступлением темноты ярко вспыхнули костры. За повозками, выставленными по периметру, залегли арбалетчики. Мимо костров в полном вооружении поехали конные патрули. В поле змеями скользнули и растворились в темноте разведчики.
И хотя Кейстуту, проявившему чудеса изобретательности и осторожности, удалось ночью завести свой отряд за фланг, почти в тыл немцам, на рассвете, когда он ударил, паники в лагере не возникло. Оборона была круговая, немцы поднялись и разобрались, что к чему, очень быстро.
Схватка получилась отчаянной, но недолгой — немцы задавили числом. А то, что Кейстут зашел в тыл, оказалось для него же хуже. Путь к отступлению оказался отрезанным, Кейстута зажали в лощинке и...
Литвины, снаряженные легче рыцарей, в большинстве сумели разбежаться. Человек пятьсот полегло, около тысячи сдалось в плен.
Попал в плен и Кейстут. Опять! И теперь уже выручить было некому. Закованного в тяжелые кандалы, его без промедления отправили в Мальборк.
А через два дня все войско крестоносцев снялось и ушло назад. Нападение Кейстута хоть и оказалось неудачным, но обеспокоило руководство Ордена не на шутку. Оно показало, сколь много сил еще осталось у Олгерда, и что схватиться с ним в решительном сражении, к которому опять вроде шло, Орден больше не в состоянии.
* * *
Дмитрий, услышав от гонца Алешки Олгердовы формулировки, надолго не задумался. Он понял главное: Олгерд не жаждет его видеть. Поэтому сразу приказал поворачивать на Волынь, домой. В том, что новых больших драк с рыцарями не будет, он был совершенно уверен.
Полк вернулся в Бобровку на десятый день после сражения. Встретили его великим плачем, хотя потери для такой войны были и не особенно велики: на весь удел 86 человек.
Плакали больше всего по хозяину, который вроде бы уже давно отошел в сторону, не вмешивался особенно в дела, отдал все в руки внука, но вот когда погиб, оказалось, что держалось-то все на нем, на его праве на это место, и без него положение всех, в том числе и князя, стало шатким, неопределенным и вовсе не предсказуемым.
«Как теперь? Под кого пойдем? Хорошо бы Дмитрий остался, да он ведь князь. А князю таким малым уделом править вроде бы не пристало. К тому же у него отец в Новогрудке, а у Любарта своих достойных бояр куча, и каждому такой-то кусок лакомым будет.
Был бы князь — не князь, а простой воевода, как дед! Как бы здорово! За ним как за каменной стеной! Может, сам где и поприжмет, но уж другим в обиду никогда не даст. А вояка какой — почище деда! Зажили при нем — лучше не надо. А теперь — что?» — так думал каждый в Бобровке, жалко было старого хозяина, а себя еще жальче.
Дубовая колода с телом Бобра, законопаченная и залитая по шву воском, стояла в его тереме на столе, накрытая алым парадным плащом. На плаще лежали шлем, кольчуга, щит и меч.
Над ним не читал «Псалтырь» священник, а отец Ипат, хмурый и пьяный, сидя у гроба старого товарища, может, и творил молитву, но про себя, не вслух. Потому что раб Божий Борис Судиславич, по прозвищу Бобер, был язычник. Да, так вот... Хотя мы об этом, кажется, упоминали.
Хоть и уважал он крепко Христово учение, и жену имел христианку, и дочь крестил, и внука. И первейшего друга и советчика, отца Ипага, поощрял проповедовать христианство среди некрепких еще в вере русско-литовских холопов своих, сам так и не успел креститься. Решиться никак не мог, все оттягивал, думал — ближе к смерти, к старости, когда в бой стану не способен идти...
Потому что очень уж был суеверен. Удача не оставляла его в делах, особенно ратных, на протяжении всей жизни. И он относил это к покровительству пращуров и их суровых богов.
Главного — Перуна (литвины звали его Перкунасом), бога грозы, покровителя князей и их дружин. Отца всех богов Сварога — бога Неба. Даждьбога — бога Солнца и небесного огня, Стрибога — бога бурь и ветров.
Всех их он помнил, чтил и задабривал положенными по обычаям жертвами. И они никогда не подводили его в битвах и походах.
Не обижал он и меньших, домашних богов: Велеса — скотьего бога, Мокошь — богиню урожая, плодородия, Чура — бога дома, домашнего очага, добрых Берегинь, охранявших дом, двор от бед и колдовства. Потому и бобров берег он пуще глаза, что древнее предание рода наказывало их хранить и сулило за каждую обиду, нанесенную смышленым трудягам, неисчислимые беды.
Эти боги не помогли его жене, Варварушке, и не уберегли его Машу, но ведь ни та, ни другая не просили их защиты. А если бы попросили? Зато какого внука получил он в утешение! А Борис, как всякий, верящий в высшие силы не слепо, понимал, что за все надо платить.