А вдруг, стоит ему принять христианство (учение мудрое и могучее, он всей душой это признавал и там, внутри, считал его, конечно же, куда более серьезным, чем его лесные боги), эти суровые идолы от него отвернутся? Что тогда? Не пойдут ли кувырком и воинская удача, и житейские дела? Пусть уж как есть, от добра добра не ищут. Может, к старости поближе, когда уходить пора придет...
Но пора пришла неожиданно, не спросясь. И погиб Бобер, так и не дотянувшись до перстов благословляющих. И теперь ждали князя: не только хоронить, но и спросить, как хоронить, ведь все свои дела и тайны поверял покойный только ему, только он знал все дедовы распоряжения. И насчет похорон тоже.
* * *
Люба в эти дни почти не спала. Посвету готовилась к встрече мужа и дружины, ночи сидела у гроба, приводила детей, рассказывала им о прадеде, наказывала помнить его и чтить, а когда вырастут — отомстить. Позвала она на похороны и Любарта. Он должен был приехать и решить судьбу Бобровки и всех ее обитателей.
Тонко размыслила Люба с этим приглашением. Любарт находился близко и мог примчаться на другой день. Монах со своей горькой ношей вернулся из похода на пять дней раньше Дмитрия. Любе, — а она знала от монаха и была уверена: раз Дмитрий сказал, что приедет хоронить, значит приедет, — необходимо было свести Любарта с ним. Чтобы сразу все решить, и решить вдвоем, вместе. Любарт, появись он в Бобровке раньше, ни за что не поверил бы, не допустил подумать даже, что Дмитрий вернется, бросив войну, не спросившись Олгерда, тем более если генеральное сражение проиграно и предстоит обороняться. Он мог сам, своей волей похоронить Бобра и уехать, ничего не решив или решив сгоряча так, что потом не поправишь.
Потому Люба не посылала гонца во Владимир, вызывая удивление, граничащее с негодованием, всех, даже отца Ипата. И только когда примчался Алешка с вестью, что завтра князь будет здесь, гонец Любы отправился к Любарту.
На следующий день полк Бобра (теперь уже Дмитрия, а может, и...) вошел в Бобровку и, как было сказано, встречен был великим плачем. Воины хмурились, молча, крепко прижимали к себе детишек, которых подавали им на конь жены, матери, сестры. Видно, только здесь многим вполне представились размеры беды, обрушившейся на них.
Добычи не везли никакой. Правда, огромный табун коней, больше двух тысяч (собрали той ночью), сопровождал полк, каждый воин вел за собой двух, а то и трех в полной сбруе.
Дмитрий соскочил с коня у крыльца, провел ладонями по лицу сверху вниз, сдирая грязь, усталость, заботы и горе. Снял шлем. Любаня кинулась к нему, заплакала.
— Ну-ну... Что теперь? Теперь не вернешь. И слезами не поможешь.
— Да ведь жалко как!
— Жалко...
— Митя! Что же теперь с нами будет?
— Не знаю, не знаю... Как дети?
— С ними все в порядке, вон они.
— Ну и слава Богу. — Дмитрий обнял детей.
— Мить, я за Любартом вчера послала.
— Вчера?! Разве он не здесь уже?
— Я остереглась...
— А что? — Дмитрий уже понял и смотрел на нее с благодарностью.
— Вдруг бы он до твоего приезда тут распорядился.
— Ах ты, мудрец мой милый! Что бы я без тебя делал? — Дмитрий гладит ее по щеке, целует, у Любы слезы в три ручья, она хватает его руку, прижимает к глазам.
— Ну полно, полно... Пойдем к деду.
* * *
Любарт прискакал в тот же день к вечеру и, увидев Дмитрия, строго и недоуменно выкатил глаза: «Как?!»
Тот молча проводил его к дубовой колоде, заставил совершить все полагающиеся покойнику у язычников обряды, которым Любарт очень был не чужд, заставил выпить ковш браги за упокой, — а в брагу Любаня бросила горошину от отца Ипата, но не коричневую, а белую, — и усадил напротив себя. И заставил выслушать. От начала и до конца.
Во время рассказа Любарт хватил еще два ковша, загрустил, подпер щеку кулаком и, когда Дмитрий умолк, тихо так, почти прошептал:
— Как бы там ни было, теперь мне хана. Такого Олгерд не прощает.
— Да что ты! При чем тут ты?!
— Я тебя прикрыть должен. Без меня он тебя вообще... — Любарт махнул пальцем у горла, — голову снимет! Я заступлюсь — Волынь помощи лишит. Самим придется оборачиваться.