— Ну и?..
— А дед просил положить его рядом с матерью моей...
— Дак ведь она же христианка! Как же я нехрещенного на христианское кладбище?! Ты что?!
— Вот и я о том же... Как же быть? Он так хотел с дочерью рядом... Может, как-нибудь... А?
— О Господи! Воля твоя! — Монах сидит всклокоченный, с опухшим от слез и вина лицом. Вчера на поминках он напился с горя так, что упал, и Гаврюха с Алешкой отнесли его в светелку как куль с мукой. Сейчас он опохмелился, но еще не совсем отошел, вздыхал тяжко, чесал то бороду, то затылок.
— Он мне наказал... давно еще... если что, к тебе обратиться. Говорил, что ты придумаешь что-нибудь, найдешься...
— О Боже мой! Боже мой! Чего тут можно найти, кроме как грех взять на душу свою, великий грех, который не отмолишь! Ты думаешь, он этого не понимал? Упрямая голова! Надеялся, что долго еще проживет. Да на меня! Сколько раз ему говорил — крестись! А он только губами дергал — успеется... Вот и дождался!
— Так что?
— Что, что! Видно, до конца придется из-за семейства вашего душу губить! Гришка!
В светелку влетает Гришка.
— Квасу! Рассолу огурешного! Огурцов! Капусты! Чан воды на огонь поставь! Мыться буду. Да! Молока кислого из погреба принеси, самого давнишнего!
— Понял!
— Давай живо!
Гришка исчезает.
— Чего надумал-то? — Дмитрий не понимает, смотрит виновато. — Чего, чего... Придется окрестить...
— Кого?!!
— Кого, кого... Его! — Монах кивает на урну, и у Дмитрия отвисает челюсть.
— Может и нельзя так, да что там! — конечно, нельзя, грех великий. Но некрещеного к христианам — еще страшней. Такого Господь не простит! А это... — авось отмолю! Ведь знал же он, что Бобер его почитал...
— А не отмолишь?
— Семь бед — один ответ! Бог милостив! Иисус говорил: тот больше праведник, кто согрешил, да покаялся, чем тот, кто не грешил. А мне только каяться и остается. Грехов на мне — на три ада хватит!
Потом, после, Дмитрий не мог надивиться столь странному деянию. Только под воздействием горя и хмеля могла взбрести в голову такая идея, и только такому авантюристу и грешнику, как отец Ипат. Но как Дмитрий сам-то согласился на такое?!
В эту ночь они тайно отнесли урну в часовню, и монах (самочинно в отсутствие священника и его помощников «позаимствовав» в церкви святой воды) окрестил прах Бобра по тем правилам православного и католического крещения, какие он еще помнил, отпел его, а на следующую ночь с помощью Гаврюхи и Алешки похоронил рядом с дочерью. Тайну, кроме них четверых, знали только Люба и Юли.
* * *
Живешь-живешь, и вроде все по справедливости, по правде, и вроде все под Богом ходим, а чем дальше в жизнь, тем больше дряни виснет не плечах. Оглянись на себя каждый перед совестью своей, а главное — пред Господом! Открой душу свою до конца! Сколько же гадости выплывет! Ой, сколько!
И ведь все они, знавшие тайну и собравшиеся в часовне после похорон помолиться об упокоении души раба Божьего Бориса, молили Господа не о нем... вернее, не только о нем. Потрясенные и напуганные содеянным, они оглянулись на себя.
Затянули в себя, задумались.
Только Гаврюхе не в чем было особенно каяться. Но он считал гибель Бобра ужасной несправедливостью, упрекал в этом Бога и, понимая, что Бога упрекать — грех, сокрушался и каялся, и просил этого Бога простить и укрепить, и наставить его.
Алешка негодовал. Почему Бог отобрал жизнь у такого человека, а не у кого-то менее достойного, хотя бы у него, Алешки, погрязшего в зависти и злобе. Зависть и злобу он обнаружил в себе по отношению к Юли спустя год примерно после своей женитьбы, и со временем они все росли, расползались в его душе и уже почти вытеснили оттуда все остальные чувства к ней — восхищение, любовь, уважение... Только сильнейшая, дикая страсть все еще сопротивлялась им, не желала уходить и схватывала по-прежнему Алешкино сердце корявыми когтистыми лапами, но и она вздымалась и бунтовала все реже, чувствуя равнодушие Юли. Злоба росла, потому что она не скрывала этого своего равнодушия, а главное — не давала ему детей. «Но ведь обо всем этом князь предупреждал же тебя! А ты все равно полез! Так что ж теперь?! Кто тебе виноват?! О, Господи! Почему ты не взял меня вместо Бобра, как много доброго ты бы сделал этим!»
Юли молилась о неведении. «За что, Боже, ты наказал его? Чем он прогневил тебя? Если только своим язычеством? Но ведь он верил в тебя, любил тебя! Что ж тогда говорить обо мне? Но молю тебя, Боже, не дай Любе узнать! Ты сделаешь ее несчастной, а у меня отнимешь последнее! Не дай ей узнать! Или забери меня к себе, как Бобра!»
Люба молилась о справедливости. «Почему, Господи, ты только отнимаешь у мужа моего? Он потерял самого главного в своей жизни человека, опору свою. Но за славный подвиг еще и в немилость попал. Неужели впрямь рыцари-крестоносцы находятся под покровительством твоим? Неужели не видишь ты, сколько зла несут они людям, прикрываясь именем твоим?! А я? Неужели, наградив таким мужем, заставишь меня расплачиваться за это? Моей бедностью, его невзгодами, унижением княжеского имени, моего и его, — и всю жизнь?»