— Что ж он, не поймет, что мы ему битву спасли? Вообще все спасли.
— Поймет. Но тем хуже для нас. Он нам кругом обязан получается. А такого Олгерд не терпит.
— Ну и что мне теперь? В омут головой?
— В омут... Не спеши. Ты мне еще пригодишься. Во как пригодишься! Но на расположение Олгерда теперь до конца жизни не рассчитывай. Понял?
— Понял. А ты-то что решил?
— Насчет чего?
— Насчет всего. Воевода у тебя погиб! Большой боярин! Полк без головы оставил, имение без хозяина... Кому полк? Куда имение? Как дальше?
— Дмитрий выговорил эти мучившие «кому», «куда» и «как» и почувствовал облегчение, перевалив заботу на Любарта.
— А-а! Я всю дорогу думал. А ведь еще про твои фокусы не знал. С ними-то тем более...
— Что?!
— Не обессудь, но...
У Дмитрия упало сердце: «Все! Придется к отцу выметаться».
— ...но теперь тебе отсюда пока никуда! Для князя, пожалуй, нелестно, но что поделаешь. Поживи тут, похозяйствуй, пока отец (об Олгерде, сам понимаешь, я не говорю), так вот, пока отец не найдет тебе приличествующий удел. У тебя ведь тут все налажено, жаль, небось, бросать. А? — И Любарт как будто даже просительно заглянул ему в глаза.
У Дмитрия гора свалилась с плеч:
— То есть ты Бобровку хочешь оставить на меня?!
— А ты что, против? Я тебе еще пяток деревень подкину, если считаешь, что несолидно.
— Нне-ет, я не против... — Дмитрий смутился, запнулся. «Вот как оно поворачивается! Выходит, нужен я ему, очень нужен... Даже, вон, обидеть боится!.. А у отца? Намного ли он богаче меня со всем своим княжеством? Что я у него поимею? Войско? По сравнению с дедовым полком все новогрудское войско... И там все сначала придется, да и позволят ли? А тут все по-моему, все мое. И слава Богу! Однако... Раз предлагает — не упускай!» Тяжело вздыхает:
— Что ж, для солидности надо что-то, конечно... Ты ведь сам Гедиминович. А Бобровку бросать... менять... на что? Понять еще надо. Я останусь!
— Хорошо! — Любарт поднимает ковш. — Бобровкой владей, пока сам не захочешь переменить что-то. Ты, я считаю, большего достоин, хотя бы как князь, не говоря о делах, тобой с дедом для меня свершенных, но пойми, я просто не могу ничего, разве вот пяток деревень.
— Понимаю. Деревни пусть будут. Хоть как символ. Только не хотелось бы обидеть никого. Ведь отнимешь у кого-то.
— Об этом не думай! — веселеет Любарт. — Деревни-то западные будут, их от поляков оберегать — головная боль, так что... — Он не скрывая радуется, что Дмитрий остался, что, несмотря на гибель главного воеводы, ничто не рухнуло. И войско, и полководец, спасшие, как ни верти, на днях всю Литву, сохранились и сохранились под его рукой.
Князья поднялись довольные. Все проблемы разрешились к общему удовлетворению, страхи и того, и другого ушли, осталась одна, последняя, скорбная, тяжкая обязанность.
— Что ж — хоронить?
— Да. Вечер уже... и ждут только нас. Давно.
— Пойдем. Да, большой человек был твой дед. Сколько он для меня сделал! Служил верой и правдой! Но это, оказывается, не главное...
Дмитрий изумлен: «Что же тогда главное?!»
— ...верой и правдой многие служат. Но какой от кого толк? Кто на что способен? Ведь иной и рад в лепешку расшибиться, да не получается ничего, не сподобил Бог. Верно?..
«Верно!» — еще больше изумляется Дмитрий.
— ...Бобра Бог сподобил. В ратном деле особенно. Первый был у меня, главный! Он мне победы приносил, выручал в самый-самый... — в глазах Любарта встают слезы, — теперь,., теперь на тебя надеюсь. Не подведи! Честь дедову не урони.
Они выходят во двор и видят стоящую молча толпу. Воины, крестьяне, охотники, дворня, мужчины и женщины, старики и молодежь, детишки — вся Бобровка. Смеркается, и в трех местах уже запалили факелы. Все взгляды тревожно устремлены на Любарта. Тот озадаченно оглянулся на племянника. Дмитрий шепнул: