Дмитрий пригибается к седлу: «Господи, твоя воля! Никак, Кейстут!»
— Цыц! Полк, стой!
— Стой... стой... стой... — приказ шелестом ушел в темноту.
— Что там еще? Что случилось? Кого потеряли? — Воины соскакивали на землю, разминали ноги, чистили сабли, оглаживали, осматривали коней.
— Не потеряли, а нашли. Говорят, Кейстута отбили.
— Да ну, бред!
— Вот те и бред! Вроде правда...
— Да ты что?! Нас тогда Олгерд в ж... расцелует! Это уж, сказка — не сказка, а расскажи — никто не поверит.
— То-то и оно...
— Ну, если бы так — дай Бог!
— Дай Бог!
Дмитрий, все пригибаясь и вытягивая шею, смотрел, как распеленывают пленника, который никак не мог успокоиться и время от времени взрывался очередной порцией матерщины.
«Ишь, как его забирает... Нет бы радоваться...»
Когда его распеленали и несомненно теперь уже узнали, умолкли почтительно, Кейстут перестал ругаться, тем более что поза его была нехороша: на холке чужого коня, боком, по бабьи, и без штанов. В юнце концов когда воины отступили, он спрыгнул на землю и гордо выпрямился: отставил ногу, руку в бок. Хорошо, была темень, только рубашка белела, а то бы волынцы с седел попадали от его важной позы...
И вот ведь суки, эти князья! Когда они в плену или вообще в беде какой, от кого-то становятся зависимы, — милейшие ведь люди! Душевные, умные, понимающие. Готовы на жертвы, компромиссы, на героизм даже, чтобы не потерять (или возвратить) свое княжеское достоинство!
И как только возвращают им (подданные чаще всего. А кто ж еще?!) это их княжеское достоинство, в такую позу становятся, превращаются немедленно в такую мразь — пером не описать! Все их княжеская сущность в этом! Так уж они устроены! Так воспитаны со времен Олеговых: считают — мне положено! Кем положено?! Когда положено?! Что?!
Никем и никогда! Просто положено. Изначально. И все! Подчинение, преклонение, беспрекословное исполнение. Это вам, плебеям, нужно обосновывать — что, кем и зачем. Нам ничего обосновывать не надо, нам просто положено!
И до сих пор они такими остались! На этом основана вся монархическая идея! И ее до сих пор поддерживает множество людей. Отчего?! Не иначе как от изначального душевного лакейства. Ладно — Дмитриевы современники, но мы-то с вами в каком веке живем?! Ведь были Гельвеции, Гольбах, Руссо, Вольтер... Нет! До сих пор: им положено! Тьфу!!!
* * *
Вот и Кейстут... Ему бы руки целовать тому парню, кто его от немцев увез. Ну не целовать, но хотя бы пожать... Так нет! Он спрыгнул — и ножку в сторону! И кулачок в бок! Конечно, сдвиг в нем какой-то все-таки, видать, случился...
Кейстут никогда не испытывал унижения плена. А пожил и повоевал он ведь — ого-го! И вот его теперь сбросили здесь с седла как падаль, перед какими-то сопляками! А он должен быть им благодарен! Кейстут готов был зарезаться, лишь бы не смотреть в глаза своим спасителям. Слава Перкунасу — темень! Сейчас, как это ни парадоксально, он был в отчаянии, что его вызволили. Ведь в плену он был пленником. А теперь?! Что он должен делать теперь?! Он проиграл битву! И он жив и здоров! И по гроб кому-то обязан, потому что отбит у немцев!.. И стоит как последняя сука!.. Перед кем?! Кто это, кстати?
У Кейстута мутилось в голове, он не находил слов...
А тьма стояла над полем. И всадники стояли вокруг него тихо. И все было тихо. И все смотрели на него. И ждали. Тихо.
Они на конях, а Кейстут ковырял босой ногой холодный сырой песочек. Он дернул плечом:
— Главный где? Кто?
Воины помалкивали, все как-то сразу уже и застеснялись — вон какого зубра выручили, а сами и не поняли, осрамились, обидели... Но Дмитрий, скрученный обидой за проигранную битву, за бездарную диспозицию, за то, что ни к кому не прислушивались, за гибель деда, наконец, за все предыдущее — не торжествовал, нет! — просто не испытывал, не мог испытывать никакого почтения к вдруг появившемуся Большому Князю. Они остановились вокруг него в ожидании: Вингольд, Станислав, Гаврюха и Дмитрий, а Кейстут стоял в центре, белел рубахой и уже командовал:
— Главный — ко мне! Сколько у тебя сил? Доложи!
Да, хорошо, что было темно. Сколько эмоций высветило бы солнышко на этих лицах! Как смотрели на «ценный» свой трофей Вингольд, Станислав, Гаврюха? Улыбались ли, морщились? Дмитрий не улыбался, катал желваки на скулах: «Сволочь! Его из дерьма вытащили, так он же сразу и командовать! Битву просрал — и опять лезет! Да где ж у тебя совесть, гад?!»
— Ты чего, дед, разорался? Может, тебя еще в брюхо ткнуть?
Кейстут умолк, как на стенку наскочил. А свита Дмитрия онемела: «Ого! Вот как вас! А и то! Почему бы и нет?!» Четыре коня пятнами чернели вокруг Кейстута, и он шагнул к тому, откуда исходила сила и эти дерзкие слова.