– На троицу подъявлялся тут Колька Галчонок, из-под
Кронштадту чуть вырвался. . По пьянке ухал, что вы с
Махно ударяли?
– Боже упаси.
– Огонь в кулак, вонь по ветру.
Наверху языкнули две склянки. Невдалеке суденышко бодро отэхнулось: динь-нь-бом... динь-нь-бом...
И еще бойким градом в лоток бухты зернисто посыпались дини-бомы. По палубе топоток-стукоток – команду выводили на справку, а по-солдатски сказать, на поверку.
– Бессонов?
– Есть!
– Лимасов?
– Есть!
– Кудряшов?
– Есть!
– Закроев?
– Есть!
– Яблочкин?
– Есть!
– Есть!
– Есть!
– Есть!
В деревянном мыке мусолился Интернационал, неизбежный, как смерть, изо дня в день и утром и вечером: в счет молитвы. Гремела команда:
– Шапки на-деть! По своим местам бе-гом!
По палубе хлынул бег, в парусиновую подвесную койку укладывался корабль спать. В Мишке сердце стукнуло, в
Ваньке сердце стукнуло, враз стукнули мерзлые, отощалые сердца.
– Кораблюха. .
– Распиши, старик, как живете, чем дышите?
Подмоченный коньяком боцман морщился и вываливал новости:
– Живем весело, скучать недосуг. Работа одна отрада, одна утеха, а так ни на что не глядел бы... Назола, не жизнь. .
Моряков старых всего ничего осталось, как вихорем пораскидало. Но оторрвут. . Все загребают в свои лапы эти камсалисты, крупа...
Взгалдели: