— Ты убедителен, — в третий раз кивнул Сигват. — Совсем иной, не то что те выскочки, которые из кожи вон лезли, когда рассказывали о трофеях.
Черный охотник не говорил, не проявлял и тени эмоций. Был сдержан, взвешивал каждый жест и лишь проницательно смотрел на то, как последний барон перебирал белоснежные клыки. Все тридцать шесть штук. Ждал вердикта.
И дождался.
— За охоту принимаешься завтра. Мое поместье в твоем абсолютном распоряжении. О плате можешь не волноваться, награжу истинно по-королевски. Это — аванс, — и бросил в руку Герда звенящий мешочек. Тот, что был более увесистым, чем стригоевский. — Я последний барон этого проклятого поместья, я не имею понятия, что здесь происходит, и сколько мне осталось прожить. Вампир вырезал мою семью. Теперь взялся за слуг, и те бегут без оглядки. Если ты согласен, оставайся. Если условия тебя не устраивают… Что же… Если условия тебя не устраивают, думаю, придут другие.
— Я согласен, — твердо и без колебаний выдал Исгерд Бранн.
Скрепили подписью на пергаменте и рукопожатием.
А на следующий день по Арону разнеслась благая весть.
В город явился тот, кто мог положить конец резне в поместье Керро.
— Господи… — прошептал стригой, прикрывая невероятные глаза, когда загадка стала проясняться. — Во что я тебя впутал, Герд…
========== Глава тринадцатая: «Души прекрасные порывы» ==========
Он больше не нуждался в Вергилие. Истинно по-свински, точнее, именно по-людски, забыл о всем том, что он для него, когда-то безродного пса из ниоткуда, так много сделал. Точнее, сделал вид, что забыл об этом. Просто не мог он себе представить, как придет домой к вампиру, кинется в ноги и примется осыпать благодарностями. Не мог он так. Да и, собственно, что даст стригою его пусть даже и искреннее «спасибо»? Жить ему, что ли, легче от этого станет? Благодарили делами, благодарили чем-то материальным, а не духовным. Ну, Исгерд так считал.
Хотя…
Нет, он так не считал. Он был уверен в этом, потому что был типичнейшим человеком, для которого на первом месте стоит отнюдь не духовное удовлетворение.
Он уверен был в этом, в отличие от Вергилия.
Вампир обиделся страшно. Надеялся, что услышит хоть подобие благодарности, что того же рукопожатия он достоин. И ошибся. Ошибся, ибо охотник оказался куда человечнее, чем он думал. Он страшно обижался и в то же время проклинал себя, потому что знал наверняка: прибежит по первому зову Бранна. Прибежал бы и сейчас, и позже, а потом снова, снова и снова, потому что сердце чаще билось при виде недовольного жизнью человека. Потому что зачастую он ничего не мог сказать толком, не мог посмотреть в эти человеческие карие глаза, в которых стояло недоверие и подозрение. Опаска, которая так сильно задевала стригоевскую душу, ведь он, нелюдь, был человеком куда больше, чем некоторые представители оной расы.
С момента заключения контракта прошел месяц. Но как на зло было слишком тихо. Настолько тихо, спокойно и легко, что Исгерд вообще начинал сомневаться в том, что в поместье совсем недавно кровожадный монстр вырезал всю семью последнего барона, что за день до его прихода убил служанку и точил зуб на остальных. Теперь же как в воду канул. Затих. Скрылся в стенах огромного богатого здания, увешанного зеркалами. И охотник не знал, почему.
Хотя предполагал. Вампир был древним, высшим — вне всяких сомнений, и наверняка надеялся на то, что Сигват Керро поведется на затишье, пустит наемника восвояси и тем самым выроет себе могилу. Впрочем, их, кровососущих, порою было понять слишком трудно, и пример тому втихаря торговал оружием и травами под покровом ночи, что накрыла Арон.
Они разделились.
Пройдя такой трудный, на самом деле непосильный путь, они разбежались. Забылся и край колодца, и ночное кладбище, и убитая стригоем Мара — забылось все, а обида осталась. Пожалуй, единственное, что еще не погибло после тех скитаний от безымянной деревни аж до самого Арона. Теперь и она могла стереться в пыль. Время лечило, и с ним заживали нанесенные душевные раны.
Только чтобы вылечить эти раны, Вергилию нужна была хотя бы сотня лет. Он всегда считал, что с вечностью не оберешься проблем.
Лето медленно угасало.
Длинные, бесконечные дни становились все короче, ночи — длиннее, и с наступлением темноты становилось холодно. Пустели поля, вода стыла в реках и озерах, а красавица-осень, та, что поражала своими огненно-рыжими волосами, в которых путалась опавшая листва, та, что рыдала по несколько раз на день, что грустила и чахла, — подходила все ближе, а лето сдавалось. Склонив голову, понемногу отступало и уже не сомневалось в том, что уйдет. Уйдет, как уходило уже сотни тысяч раз.
В одну из таких ночей, когда солнце садится по-осеннему рано, когда на улице уже совсем не жарко, охотник спал слишком плохо. Ворочался в отведенной ему кровати, вставал, ложился снова и уже не надеялся на то, что уснет. На самом деле он ведь и не уснул. Который раз за битый месяц, что он просидел в поместье последнего барона.
Призрачный свет полной, абсолютно круглой луны бил через раскрытое окно на пол небольшой комнатки, где всего-навсего стояла кровать да массивный шкаф, в котором не одежда лежала, а превосходный охотничий арсенал. Арсенал, преподнесенный стригоем… Дьявольщина.
Исгерд чертыхнулся, рывком сел в постели и принялся разминать онемевшую ногу — снова отказывала. Сломанная когда-то, неправильно сросшаяся, она доставляла много проблем и неудобств практически не терпела. Справно служила, когда о ней не забывали, но сейчас, за месяц безделья, совсем озверела и подводила. Видимо, не прощала зеваке-хозяину невнимательности и лени. Истошно просила, чтобы ее хоть изредка хорошенько разрабатывали.
Стало чуть легче — в любом случае, он мог хотя бы пошевелить пальцами ног, не морщась от боли. Было желание встать с постели и сделать обход поместья, создавая хотя бы видимость своей работы, но предвкушение боли от ходьбы глупую идею усмирило. Да и не нравилось ему ходить по имению господина Сигвата Керро. Слишком много зеркал, в которых пляшут тысячи теней и отблесков. Исгерду казалось, что самих вампиров он боялся меньше, чем разгулявшегося сознания, что то и дело выдавало леденящие душу картинки и отвлекающие элементы: то одно привидится в зеркалах, то другое; так и идешь, оглядываешься, хотя боишься каждый раз увидеть то, чего быть не должно.
За окном вспорхнула ночная птица. Вспорхнула и беззвучно улетела, снова погрузив и комнату, и, казалось, весь Арон в глухую тишину. Исгерд слышал только свое дыхание и шорох мышей. Недолго.
На полу мелькнула тень. Подвижная, быстрая тень. Мелькнула и скрылась. Охотник вскочил с кровати, о чем тут же пожалел. Встать-то он встал, а за окном стихло, и тени пропали, будто их и не было вовсе.
Снова опустился в кровать, бережно устроив ногу поверх покрывала, только-только улегся, как…
Как услышал пение. До боли знакомое пение, от которого успел отвыкнуть, которое забыл за тот месяц, а теперь вспомнил снова, услышал, будто вернулся на ночное кладбище под полной луной, поросшее бессмертником, и почувствовал, как стало холодно, а кожа покрылась мурашками. Как сердце забилось быстрее, как зашумело в ушах… Нет… Ведь он… Он же не враг? ..