— Я бы жил, — прозвучало эхо мыслей, пронесшихся в голове, — жил…
Но смысла бороться уже не было.
Он, конечно, попытался бы, ведь кинулся же в Гласерн, когда призрачная надежда найти спасение у ведуна лишь только шевельнулась в разбитой душе? Попытался. Нашел последнего ведуна города, когда после прихода Священной Инквизиции их и с огнем было не сыскать? Нашел! Отдал последние деньги, кучу последних денег, за которые купил бы резвого, здорового коня? Отдал. Без остатка.
А Лазарь, явно насмехаясь, отправил его за море. Или же он, не нуждающийся в деньгах, просто не понимал, что люди по обыкновению своему нуждаются в средствах и не могут так просто взять, сорваться в столицу и сесть на имперский корабль, чтобы добраться до совершенно другой, чужой страны с другим языком, с иной жизнью.
Солнце садилось, и последние лучи скользили по вытоптанной чахлой траве.
Чаща, так сильно манящая и отталкивающая одновременно, была совсем близко. Веревка на плече казалась дьявольски тяжелой.
Чтобы он мог сделать в жизни последним? На что такое хотелось решиться, когда о последствиях можно не думать, не бежать от правосудия, даже совершив убийство? Как ни странно, даже выпить ему не хотелось. Вообще ничего не хотелось, кроме как затянуть уже петлю на суку, встать на пень и толкнуть его от себя, чтобы повиснуть, помучиться совсем недолго и, наконец, умереть уже, уйти из этого мира, где не дают житья и живые, и мертвые.
А тогда, пожалуй, можно и умереть лицом на восток.
Так, чтобы мертвым уже взглядом встретить рассвет, точно такой же чистый, слепящий глаза алым светом рассвет, который он видел восемнадцать лет тому назад. На который больше никогда не осмелился посмотреть, потому что ужасные воспоминания похоронил глубоко в себе, столь безжалостно и холодно, что лишь только силы Мары смогли вытащить их наружу, туда, где их не ждали.
Стало прохладнее и свежее. Сверчки трещали в траве, отдаленно лаяли те самые плешивые псы из предместий, и ветер гулял меж кронами деревьев.
Вздернуться на краю чащи?
Нет.
Пусть это будет темное место. Черт с ним, с рассветом, быть может, в лощине его не найдут дети. Ему не хотелось, чтобы эти хрупкие и впечатлительные создания увидели болтающееся в петле тело с выкаченными глазами и посиневшим лицом. Пусть это будут взрослые люди. Не дети.
Ветки трещали под подошвами стертых сапог. Исгерд не скрывался, не таился. Ему не от кого было бежать. Он сам шел.
Веревка весила тонны. Шагать было все труднее.
Потом он вдруг заметил, что ладони вспотели, а сердце стало биться гораздо чаще, в сумасшедшем темпе. Дорога меж деревьев стала плыть перед глазами. Тошнило.
Пути обратно нет. Его просто не может быть после тысячи шагов навстречу смерти.
Бог дал человеку жизнь и лишь Он сам имеет право отнять ее. Самый страшный грех — наложить руки на самого себя, возомнить себя Господом, коему подвластны жизни детей Его, смертных. Но раз уж на совести Исгерда были две жизни родителей, две дорогих жизни, то дороги в Рай ему уже нет. Ад без вариантов. К чему же тогда вообще пытаться пробиться на небеса?
Слева вспорхнула крупная птица. Филин, кажется. Но ему уже не было разницы, пусть хоть корова в небо полетит, один черт поздно менять принятое решение. И потому, дойдя наконец до дерева посреди полянки, с ветки которого даже тот злополучный рассвет видно будет, остановился и набросил готовую петлю на сук. Вышло крепко, его вес выдержит.
Обойдя поляну, нашел трухлявый пень, выбил его ногой, и вздохнув, поставил под свисающую петлю, качающуюся на черной ветке, поросшей шелестящей листвой. Сверчки трещали в траве. Деревом на поляне был тысячелетний дуб, принявший ветвями, вероятно, не одного самоубийцу.
Встал на пень.
Ласковый, по-летнему приятный ветер трепал темные волосы, нежно касался лица, снова покрытого жесткой щетиной. Охотник судорожно сглотнул, а руки сами набросили петлю на шею, даже немного затянули.
— Упокой, Господь, мою грешную душу, — низкий голос дрожал.
За спиной послышался приближающийся вой ветра, ломающий сухие ветки старых деревьев, и почти сразу же волна пришла, едва ли не снося самого Исгерда. «Знак, — подумалось ему. — Наверняка знак».
Больше вдыхать полной грудью он не стал. Просить прощения — тоже. Уже не слышал ни воя порыва ветра, что ушел далеко вперед, явно стихая, ни щелкающих звуков ломающихся ветвей где-то совсем рядом, ни уханья охотящихся под покровом ночи филинов. Только взглянул отчего-то на черное небо, на островок ослепительных мерцающих звезд, окруженных тяжелыми тучами, что, скорее всего, разойдутся к утру, и…
И выбил из-под ног пень.
И рухнул вниз. А веревка сдавила горло.
Он знал, что потеряет сознание через несколько секунд, а потом умрет, потому что петля пережмет артерии. Знал, что его хрипа никто не услышит, что никто не придет спасти его, если он вдруг передумает.
Но он не передумал, больше не хотел жить.
…Просчитался.