— Я знаю.
— Так что насчет девочки Строу? Она еще жива?
В свете лампы его глаза блестят и становятся влажными.
— Сегодня ее парализовало.
Именно так. Конечно. Я сильнее прижимаю пальцы к столу, пока не чувствую, как пульсирует моя кровь, пока не чувствую, как они немеют и шепчу:
— И это нормально? Мы просто должны жить с этим? — я протягиваю руку к лестнице и шепчу. — А как же мама? Ты видел сегодня кровь на ее подушке? Ты слышал ее дыхание? Что произошло с медицинским сообществом, если они просто позволят этому случиться?
Лицо отца бледнеет, взгляд устремляется на лестницу. Он не видел маминой крови. Мое сердце разрывается, и я вскидываю вверх обе руки.
— Папа, что мы делаем?
Он все еще не двигается.
— Мы разберемся с этим, Рен. Я обещаю.
— Нет, не разберемся! По крайней мере, не скоро, — я указываю на пузырьки и тарелки вокруг нас. — Только не с этим древним оборудованием! — я кричу, даже не зная, почему кричу на него, ведь это не его вина. Он не виноват, но я не могу остановиться.
— Не обижайся, но ты уже много лет говоришь мне, что у нас нет запасов, чтобы проверить методы как следует. Даже, чтобы создать новые лекарства от простых инфекций. Мы не можем даже необходимые нам мертвые ткани получить, не нарушая закон!
Он моргает и молча смотрит на меня, затем садится на низкий табурет и его тело внезапно становится, как у старика. Более того, это его настоящее состояние. Уставший. Потерпевший поражение. Я вижу это в его глазах.
— Я определенно не считаю, что мы должны сдаться, но я согласен, что мы можем зависеть от поддерживаемых государством исследователей в этом вопросе, Рен.
— Подожди… — мой голос срывается. — Ты серьезно? — горячая волна затуманивает мое зрение, и я моргаю, чтобы отогнать ее. — Па, что ты говоришь?
Он грустно смотрит на меня.
— Я увидел Леди, когда вернулся домой. Я просто не успел ее убрать.
Хорошо, и?
— Полагаю, ты видела образцы крови, которые я взял сегодня, — тихо говорит он. — Неделю назад с продавцом все было в порядке. — Голос отца становится скрипучим. — А кровь твоей мамы стала похожа на его. Рен, болезнь трансформируется и… Кажется, у меня закончились идеи.
О чем он говорит? О, эпидерма, каково кровавого надрыва, он говорит? Что он потерял надежду? Что не верит, что мы найдем лекарство? Верил ли он когда-нибудь? Или он просто позволил мне думать, что я смогу стать кем — то большим, и мы действительно изменим ситуацию?
Я оглядываюсь, и горячие слезы наполняют мои глаза. Все это было шуткой — мы просто играли в притворство и псевдонауку. Я не практикующий ученый. Я ребенок, развлекающийся фантазиями о том, кто мы и что можем сделать.
Его глаза светятся.
— Я знаю, чего ты боишься, но это неправда. Я все еще верю, что кто-то, в конце концов, найдет выход. Просто я не уверен, что это будем мы. Но я не хочу, чтобы ты теряла надежду.
— Надежду на что? Что мама чудесным образом выздоровеет? Что умрет достаточно людей, чтобы исследователи, наконец, занялись этим? Или может, парламент найдет выход? Это не надежда — а зависимости, и это печально.
— Я знаю, что мы ничего не можем сделать, кроме как продолжать свои попытки. Когда-нибудь эта болезнь постучит в их двери, и мы будем надеяться, что сможем им что-то показать. Тогда они обратят внимание. Сейчас болезнь слишком новая. Неизвестная. До тех пор мы будем делать то, что знаем. Мы уже создали антибиотик от слабой лихорадки, и ты почти разобралась с вакциной от болезни легких. Даже если… — его голос угасает, как и надежда, вокруг которой я строила наши последние шесть месяцев. Надежду, что мы с ним спасем маму. Сделаем что-то стоящее — более стоящее, чем просто наблюдать, как люди страдают от болезни, для которой у нас нет даже подходящего названия.
Я стискиваю зубы и говорю как Джейк, его отец и остальные мужчины в пабе «У СОУ».
— Может нам нужно принести ее к их дверям.
Он вскидывает голову так резко, что я на мгновенье забываю, что ему уже далеко за тридцать.
— Юная леди, это совершенно исключено…
Я уже качаю головой.