Кроме того, возникает вопрос, не опознает ли Лабиринт во мне девушку и не вышвырнет ли меня за ворота. Так же, как и с другими вещами, которые запрещены.
У меня сжимается желудок. Об этом я не подумала. Что, если у Холма есть возможность узнать это?
Удар грома сотрясает оконное стекло и заставляет нас с Селени подпрыгнуть. Я перекатываюсь к окну, чтобы посмотреть, насколько все плохо и не сгорел ли город дотла прошлой ночью. Нет. Все по-прежнему, только намного лучше.
Я вздыхаю и принимаю сидячую позу. Мне нужно доставить пирог. Смотрю на Сел.
— Мне нужно разнести пироги, а потом я буду…
Она поднимает руку.
— Стоп. Какого рожна? Поверни голову.
Я поднимаю бровь и поворачиваюсь только, чтобы услышать ее визг.
— Что ты наделала?
Моя рука поднимается, чтобы коснуться локонов, которые теперь едва ли длиннее моих ушей. Я забыла. Я отворачиваюсь, словно могу это скрыть.
— Ничего. Я остригла их и все.
— Ты не просто остригла их — ты их убила!
— Ш-ш-ш! Мама с папой услышат…
— Но зачем? — снова визжит она, поднимаясь на колени. — О чем ты только думала? То есть, ты видела их? Ты выглядишь… выглядишь… — ее испуганный взгляд перемещается с моих волос на лицо и обратно на волосы. — Как…
— Надеюсь, как мальчишка.
— Что? — теперь ее голос звучит на полную громкость.
— Ш-ш-ш! Селени, пожалуйста! Никто не должен знать. Даже мама с папой. По крайней мере, пока.
— Если не считать, что все узнают, едва увидев тебя! — Селени прижимает руку к моему лбу. — Ты заболела? Или что-то не то съела? Посмотри на меня.
Я отстраняюсь.
— Я не больна — все в порядке.
Она в ужасе откидывается назад и изучает меня.
— Думаю, тебе лучше объясниться. В подробностях.
Я делаю вдох, задерживаю дыхание — и выдыхаю так быстро, как только могу. Но мой голос все равно дрожит.
— Вчера вечером я пыталась поговорить с представителями университета и парламента о маме. Мало того, что им было все равно, Сел, они четко дали понять, что ничего не сделают. — Я опускаю взгляд, у меня перехватывает дыхание. — Но мама, на самом деле, плохо себя чувствует. Ей становится все хуже, и слишком быстро — на этой неделе ей уже трудно вставать с постели.
Я останавливаюсь прежде, чем рыдания вырываются наружу — не замечая, что они уже вырвались и совпали с приглушенным криком петуха, который возобновил свое кукареканье.
— О, Рен, — лицо Слени вытягивается вместе с голосом.
— А как же ваше последнее лекарство? Ты говорила, что оно многообещающее.
— Так оно и было, — я вытираю глаза большим и указательным пальцами, чтобы избавиться от угрожающей сырости, и больше ничего не объясняю, чтобы не разразиться проклятиями или слезами. Мне нужно уйти. Убежать. Спрятаться. Если я собираюсь участвовать в конкурсе, мне не следует об этом говорить. Мне нужны ясный разум и сфокусированные эмоции.
— Та-а-а-к, а при чем здесь твои волосы?
Я облизываю губы. Затем облизываю их еще раз и пытаюсь не выглядеть смешной.