Прежде, чем он успевает заметить румянец на моем лице, я поворачиваюсь в сторону дома, но боком задеваю что-то твердое в тумане, клубящемся вокруг моих колен. Я опускаю взгляд, и с моих губ срывается ругательство.
Лют прослеживает мой взгляд на землю, где рядом со мной распростерлось тело, почти незаметное в тумане.
Мертвое тело.
Что это? Я наклоняюсь.
— Рен, подожди, — Лют хватает меня за рукав и показывает на широко открытые глаза мужчины, которые смотрят на нас.
Я уже знаю, что он умер. Я также знаю, что, возможно, он умер от заразной болезни. Жаль, что у меня нет перчаток. Присев на корточки, чтобы лучше рассмотреть труп, я осторожно кладу правую руку на его ногу, чтобы пощупать мышцы. Они крепкие. Когда я осматриваю остальную часть его тела, внутри меня растет беспокойство.
Он не просто умер — он умер только что. И как у того парня из похоронного бюро и у людей, которых описали Сэм и Уилл, на губах у мужчины несколько сгустков крови.
— Он приходил на пристань ловить рыбу, — говорит Лют. — Я не видел его несколько недель. — Лют осматривает землю, затем указывает на следы, ведущие от тела куда-то в туман. — Вопрос в том, кто из сегодняшних бунтовщиков это сделал?
— Никто, — я проглатываю комок в горле. — Думаю, его унесла болезнь. — Я встаю и отхожу от тела. — И я думаю, кто-то посадил его здесь, потому что не знал, что еще делать.
Лют смотрит на меня. Я не говорю ему, что знаю это по крови вокруг рта, по тому, как сократились мышцы тела под моими прикосновениями — а он не спрашивает. Он просто кивает.
— Я отнесу его в лабораторию твоего отца.
— Не без перчаток, — я смотрю на туман, а потом на вершину холма впереди, где тускло светят праздничные огни поместья. — А к тому времени, как мы вернемся, что-то другое заберет его.
Словно в подтверждение моих слов сквозь мрак просачивается запах серы.
Я поджимаю губы и смотрю на Люта, и его глаза говорят тоже самое — нам нужно уходить. Но вместо этого он произносит:
— Держись, — и исчезает на тридцать секунд в тумане в том направлении, откуда мы только что пришли. Когда он возвращается, в его руках грязное полу разорванное одеяло, которым он накрывает грудь и лицо мертвеца. — Видел, как оно зацепилось за столб. Может это кто-то из бунтовщиков, но все же… — он выпрямляется и не глядя на меня говорит. — Каждый имеет право на немного уважения. Я сообщу о нем констеблю на обратном пути.
Я моргаю и смотрю на него — на человека, который не боится находиться рядом со смертью, мертвыми телами и упырями, и который даже не вздрагивает, отдавая им должное.
Я жду, когда он поднимет глаза и кивнет, что готов, а затем, не говоря ни слова, поворачиваюсь, и мы идем по переулку к моему дому.
Его шаги в два раза длиннее моих и вскоре мы уже далеко от тела, я ускоряю свои шаг, чтобы идти вровень с парнем с напряженными серыми глазами и постепенно усиливающимся напряжением. Я до сих пор слышу, как толпа внизу скандирует протесты и призывает чуму на членов парламента и их семьи.
Аллея переходит в переулок, и мимо трусцой пробегает несколько человек, но их освещенные фонарями лица полны не только ярости, но и страха.
— Как ты думаешь, они пойдут за членами парламента в Верхний район? — спрашиваю я.
Лют оглядывается, затем качает головой.
— Скорее всего, они уничтожат пару портовых предприятий и лягут спать. Особенно, когда осознают, что хищники вышли. Они так поступают только потому, что чувствуют себя в ловушке и хотят быть услышанными, но они не зайдут так далеко, чтобы испортить праздник равноденствия. Они подождут, пока все закончится, чтобы оказать реальное сопротивление — хотя парламенту стоило бы отложить решение на какое-то время, на всякий случай.
— А ты? Что ты собираешься делать?
— Ты об ограничении? — его губы кривятся, когда он смотрит на булыжную мостовую перед собой. — Судя по бумагам, что я видел, это довольно серьезно. Я не знаю, как кто-то сможет прокормить семью с разрешенными квотами.
Он не сможет обеспечить свою семью? Я смотрю на него.
— С мамой и братом все в порядке?
Его глаза выражают удивление.
— Они еще не знают об этом, — тихо говорит он и продолжает идти.
— Правда в том, — добавляет через мгновенье, — что Бен откатился назад на несколько шагов назад после растяжения лодыжки в прошлом месяце. Большая часть одежды с рукавами вызывает у него раздражение кожи, а это значит, что они с мамой сидят дома большую часть времени.
Меня передергивает из-за его слов. Из-за них троих. Его брат родился с разумом, который работает не так, как у всех — он словно пятилетний в четырнадцатилетнем теле. Но это значит, что у него много потребностей, которые требуют постоянного внимания их матери.