— Я не говорю о заражении, па. Я не сумасшедшая.
Он замедляется. Смотрит на меня.
— Тогда, тебе лучше объясниться.
Я не знаю, как объяснить. Потому что я даже не знаю, о чем именно думаю. Я оглядываюсь.
— Я просто… имею в виду, что нам необходимо их влияние и положение.
Он тупо смотрит на меня, словно мои намеки не доходят до него.
— Нам нужны льготы Верхних, па.
— Значит, собираешься вступить в брак с Винсентом?
— Нет, я говорю о том, что нам необходимо их положение больше, чем они сами. Я имею в виду, что мы должны стать ими, — мои слова вылетают все быстрее вместе с участившимся дыханием, когда мысль стабилизируется. — На прошлой неделе ты говорил, что если бы у тебя была хотя бы половина их запасов и технологий, ты смог бы разобраться с этим. Если бы я училась в одном из университетов, у меня был бы доступ к лабораториям, как у тебя когда-то. Я смогла бы помочь маме и стать настоящим ученым. Ты всегда говорил, что я создана для этого. А если я смогу? Что, если я смогу учиться в университете, как мужчины? Что, если…?
— О, моя дорогая Рен, — он встает и идет ко мне, как раненный щенок или рассерженная утренняя птица, и улыбается мне со всей любовью, которую, по-моему, можно испытывать к ребенку. — Если бы мы с мамой могли бы что-то подобное желать для тебя, то хотели бы увидеть это при жизни. Но как бы я не аплодировал тому, что у тебя на уме, мы оба знаем, что это невозможно. Они никогда не пустят тебя. И как бы мне не было больно это признать, мы никогда не смогли бы этого позволить, даже если бы они пустили.
— Но если бы я смогла сдать квалификационные экзамены, им пришлось бы хотя бы задуматься об этом.
— Я не имею в виду, что они тебя не пустят. Я говорю, что они даже не позволят тебе это проверить. Общество еще не готово к таким шагам, девочка моя.
— Но, если они не будут знать, что это я? Что, если…? — Я взмахиваю рукой. — Что, если я войду, как мальчик?
Он хихикает.
— Именно отсутствие общепринятых ограничений сделало бы тебя великим ученым. — Он похлопывает меня по щеке и смеется. — И если бы кто-то смог бы это сделать, то я голосовал бы за тебя. Но это не сработает. Они проверяют каждое имя, каждую семью, каждую деталь жизни кандидата — как следует — прежде, чем позволить им сдать экзамены.
Мои пальцы опускаются на письмо Лабиринта одновременно с взглядом.
— Если бы не было иного теста, я смогла бы войти.
Он кладет руки мне на голову и фыркает прежде, чем прижать уши и отпустить.
— Ты — особый вид, девочка моя. Странная и пугающая красота ума, — он целует меня в лоб и снова гладит меня по щеке. Затем быстро моргает и пытается прочистить горло. — Но мне нужно проведать твою маму. — Он бросает взгляд на клетку Леди и с тяжелым вздохом направляется к лестнице.
Я смотрю ему вслед.
Он достигает верхней ступеньки, когда я тихо спрашиваю:
— Ты думаешь, ей становится хуже? Я имею в виду маму.
Он снова откашливается, но не отвечает — и не нужно. Его сутулые плечи и усталая походка говорят за него. Он поднимается по лестнице и не оборачивается, не оглядывается, и что-то мне подсказывает, что если бы он это сделал, его лицо было бы мокрым. Я оставляю его наедине с его достоинством и смотрю, как он медленно поднимается по ступенькам, а мое лицо увлажняется горькими слезами.
Когда он уходит, я возвращаюсь к письму Лабиринта и стою, постукивая по нему целых три минуты.
«Вам, мисс Теллур, повезло. Не у всех есть такая возможность. Я думаю, из этого выйдет что-нибудь хорошее».
Я трясу головой и снова проверяю письмо.
«Все персоны…»
Я беру ножницы для резки костей и четыре раза переворачиваю их в руках.
Затем сжимаю зубы и подношу их к своей ослабленной гуле. И делаю надрез. Затем еще.
И вижу, как мои локоны начинают падать на землю.