Мое сердце бьется так же быстро, как и его, пока я не перестаю различать их. Также, как и его тихое дыхание, которое так близко, что сливается с моим.
Я открываю глаза и смотрю на него. Его взгляд прикован к моему.
Я тону. Выражение его лица не испуганное, а противоречивое. Он выглядит так, словно только что изменилась погода, к которой он не был готов, и пытается решать, насколько грозовой она станет, прежде, чем справиться с ней.
Я открываю рот, и его взгляд опускается на мои губы, затем возвращается к моим глазам. И замирает.
Пока взгляд не превратился во что-то большее. Что-то сбитое с толку, потрясенное и очарованное.
Звук трех мужских голосов становится ближе, и я вздрагиваю, когда стон упыря внезапно меняется. Хулиганы, должно быть, услышали его, потому что разразились криками и ускорили шаги, но на этот раз они удалялись от нас.
Ни Лют, ни я не двигаемся, пока слушаем гротескный стон упыря, который заикается и поворачивается в сторону топота сапог мужчин, стучащих по каменной мостовой. Тошнотворный запах серы рассеивается так же быстро, как и появился. Руки Люта расслабляются, а в следующую секунду он опускает их от отступает так быстро, словно я обожгла его.
— Ты в порядке? — спрашивает он.
Я киваю и пытаюсь восстановить дыхание, которое почему-то сбивается.
— У меня будет синяк на щеке, не более.
Лют делает отборное замечание насчет «поговорить» с Бутом завтра, затем, словно вспомнив о компании, в которой находится, закрывает рот и пристально смотрит на меня. Он проводит рукой по волосам.
— Уверена?
Я пожимаю плечами и начинаю уверять, что я в полном порядке, но он тревожным взглядом впивается в мои глаза. Мне приходит в голову, что парень спрашивает не только о стычке с теми мужчинами. Он спрашивает в порядке ли я в связи со всем происходящим сегодня.
Мои мысли метнулись к пабу, пьяным людям, упырю. Потом к дому тети — с Жерменом и Винсентом. У меня перехватывает горло. Меня начинает подташнивать от неприятного осознания того, что, по какой-то причине, я чувствую себя в большей безопасности здесь, внизу, среди шумного паба и зловещих переулков, чем там, наверху. Я чувствую себя безопаснее с ним.
Я сглатываю и не знаю, что ему ответить, потому что все, о чем могу думать, это о том, как это чуждо, но приятно. Поэтому просто говорю.
— Я в порядке. А ты? — не дожидаясь ответа, я добавляю. — Ты же знаешь, упыри на самом деле не едят людей. Они просто вскрывают грудную полость в поисках души.
Он поднимает брови и смотрит на меня с непроницаемым выражением. Внезапно я мочка на его губе дергается в улыбке.
— Я… не знал этого.
И поскольку я еще не закончила выставлять себя дурой, я киваю.
— Они просто ищут дом.
Он откашливается и продолжает смотреть на меня, но, к счастью, выражение его лица меняется прежде, чем я успеваю рассказать еще что-нибудь о ночной жизни упырей или о том, как анатомически идеальны его губы в этот момент. Он перестает тереть затылок и поворачивается, а когда опускает руку, на его пальцах — кровь.
Я хмурюсь.
— Лют…
Он смотрит на нее и качает головой.
— Это случилось несколько дней назад — зацепился в лодке. Должно быть, от толчка в пабе рана снова открылась. Со мной все будет в порядке. Давай просто доставим тебя домой.
— Я могу и сама. Позаботься об этом и своей семье, — я указываю на кровь на его ладони.
— Моя семья в порядке, а твой отец никогда мне не простит, что я позволил тебе идти одной домой. — Он показывает на туман.
Мой папа.
Он провожает меня домой ради моих родителей.
Осознание этого не должно уколоть, но колет. Мне следовало бы оценить его заботу, но вместо этого во мне вспыхивает безумное желание. Я не могу не желать, чтобы он провожал меня домой ради собственного удовольствия. Ибо чтобы я там не видела, на его лице у стены, когда парень стоял ближе, чем кто-либо другой и предлагал свое дыхание, пространство и тело для защиты, не требуя ничего взамен. Моя шея становится теплой, и я отталкиваю нахлынувшее желание. Ты просто устала, Рен. Поторапливайся.