Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Тут мои люди, которые находились на корме корабля, закричали мне: «Сир, сир, ваши матросы под угрозами сарацин хотят вас высадить на берег». Я приказал поднять меня, совершенно ослабевшего, под руки и, обнажив перед матросами меч, сказал, что убью их, если они попытаются меня отвезти на землю. А они мне предложили, чтобы я выбрал, что пожелаю: либо они меня отвезут на берег, либо станут на якорь посреди реки, пока не утихнет ветер. И я им ответил, что предпочитаю, чтобы меня оставили на якоре посреди реки, нежели высадили на землю, где я видел нашу погибель; и они бросили якорь.

В скором времени мы увидели, что подходят четыре галеры султана, на которых было почти тысяча человек. Тогда я созвал своих рыцарей и людей и спросил их, как бы они хотели поступить: сдаться галерам султана или сарацинам на берегу. Все мы сошлись на том, что лучше сдаться галерам султана, потому что они возьмут нас вместе, тогда как те, что на суше, нас разлучат и продадут бедуинам.

Тогда один мой келарь[261], родом из Дулевана, сказал: «Сир, я не согласен с этим решением». Я спросил его, к чему склоняется он, и он мне ответил: «Я полагаю, что нам нужно дать перебить нас всех, тогда мы попадем в рай». Но мы его не послушали.

Увидав, что нам придется сдаться, я взял свой ларец с драгоценностями, а также реликвии, и бросил их в реку. Тут один из матросов сказал мне: «Сир, если вы не разрешите сказать, что вы кузен короля, убьют вас всех, и нас с вами». И я охотно разрешил ему сообщить то, что он найдет нужным. Когда люди с первой галеры, которая шла на нас, чтобы ударить наше судно в самую середину, услыхали это, они бросили якорь около нашего корабля.

Тут Бог послал мне одного сарацина из земель императора[262], одетого в штаны из некрашеного полотна; он добрался вплавь до нашего корабля и, поднявшись на борт, сказал мне: «Сир, вы погибните, если не последуете моему совету: вам надлежит перепрыгнуть со своего корабля на эту галеру; тогда они и не посмотрят на вас, потому что будут заняты добычей с вашего судна». Мне бросили с галеры веревку, и я прыгнул на выступ борта с Божьей помощью. И знайте, что я так покачнулся, что если бы сарацин не прыгнул за мной и не поддержал меня, я упал бы в воду.

Меня втащили на галеру, где было около восьмидесяти человек их людей (а сарацин все еще держал меня), толкнули на палубу и окружили, чтобы перерезать горло; ибо тот, кто меня бы убил, снискал бы почет. А сарацин, продолжавший меня держать, кричал: «Кузен короля!». Таким образом меня дважды сбивали с ног и затем поставили на колени; и тут я почувствовал у горла нож. Но от этой гибели Господь спас меня с помощью сарацина, которому удалось увести меня в башню[263], где находились сарацинские рыцари.

Когда я очутился среди них, они отобрали мою кольчугу; но из жалости набросили на меня мое же одеяло из экарлата, подбитое простым беличьим мехом, которое мне подарила мадам моя матушка. И один из них принес мне белый ремень, и я опоясался им поверх одеяла, в коем проделал дыру, и одел; а другой дал мне шапку, которую я надел на голову. И тут из-за охватившего меня страха, а также и болезни я начал очень сильно дрожать. И тогда я попросил пить, и мне принесли воды в горшке; но едва я набрал ее в рот, чтобы глотнуть, как она хлынула у меня из ноздрей.

Увидав это, я послал за своими людьми и сказал им, что умираю и что у меня в горле нарыв; и они спросили, откуда мне это известно; и я им показал. И как только они увидели, что из горла и ноздрей вытекает вода, то заплакали. Когда сарацинские рыцари, бывшие там, заметили, что мои люди рыдают, то спросили у спасшего меня сарацина, отчего они плачут; и он ответил, что, видимо, у меня в горле нарыв, отчего мне не выжить. И тогда один из сарацинских рыцарей сказал тому, кто нас спас, чтобы он нас утешил, ибо он даст кое-что выпить, от чего я излечусь в два дня; и так оно и случилось.

У монсеньора Рауля де Вану, состоявшего при мне в великом сражении на заговенье, были перерезаны коленные сухожилия, и он не мог держаться на ногах; и знайте, что один старый сарацинский рыцарь, находившийся на галере, носил его на спине в уборную.

За мной послал главнокомандующий галерами[264] и спросил, действительно ли я кузен короля; и я ему ответил, что нет, и рассказал, как и почему матрос назвал меня родственником короля. И он мне сказал, что я поступил мудро, ибо иначе мы все были бы перебиты. Еще он спросил, не принадлежу ли я как-то к роду императора Фридриха Немецкого, который тогда еще был жив[265]; и я ему ответил, что полагаю, что мадам моя матушка приходилась ему двоюродной сестрой[266]; и он мне ответил, что за это полюбил меня еще больше[267].

Во время обеда он позвал к нам одного парижского горожанина. Явившись, горожанин мне сказал: «Сир, что вы делаете?» «Что же я делаю?» — ответил я. «Во имя Господа, — продолжал он, — вы едите скоромное в пятницу». Услыхав это, я отставил свою миску. И адмирал спросил моего сарацина, почему я так поступил; и тот ему объяснил; и адмирал заметил, что Бог сильно не разгневается на меня за это, ибо я сделал это неумышленно.

И знайте, что тот же ответ мне дал легат, когда мы уже были на свободе; а я из-за этого не переставал сидеть после поста каждую пятницу на хлебе и воде, чем легат был очень недоволен, ибо подле короля из знатных людей никого, кроме меня, не осталось.

После воскресенья адмирал приказал мне и прочим пленникам, захваченным на реке, спуститься на берег. Покуда монсеньора Жана, моего доброго священника, тащили из трюма галеры, он лишился чувств; и его убили и бросили в воду. Его служку, также упавшего в обморок из-за болезни войска, ударили по голове ступкой и, прикончив, также сбросили в реку.

Пока остальные больные спускались с галер, где они находились в заточении, сарацины стояли наготове с обнаженными мечами и всех, кто падал, убивали и бросали в реку. Я велел им передать через моего сарацина, что, по-моему, так поступать дурно; ибо это противоречит наставлениям Саладина, который говорил, что никакого человека нельзя убить после того, как ему дали вкусить своего хлеба и соли. А мне ответили, что эти люди ни на что не годны, так как из-за своих недугов не смогут выжить.

Адмирал приказал подвести ко мне моих матросов и сказал, что все они отреклись; а я ему ответил, что совершенно не доверяю им; ибо так же, как они бросили нас, они покинут и их, улучив время или место. И адмирал согласился со мной: ведь говорил Саладин, что не видывал никогда, чтобы дурной христианин стал добрым сарацином, или плохой сарацин — добрым христианином.

И затем он приказал мне сесть на парадного коня[268], и я поехал рядом с ним. Мы переехали через лодочный мост и направились к Мансуре, где со своими людьми находился в плену король. И мы подъехали к большому шатру, где сидели писцы султана; и там они записали мое имя. Тут мой сарацин мне сказал: «Сир, дальше я с вами не поеду, ибо не могу; но прошу вас держать это дитя, что с вами, всегда за руку, чтобы сарацины у вас его не похитили». А ребенок этот носил имя Бартелеми, и был он незаконным сыном сеньора де Монфокона[269].

После того, как записали мое имя, адмирал провел меня в шатер, где находились бароны, а с ними более десяти тысяч человек. Когда я вошел туда, все бароны выказали такую великую радость, что ничего не было слышно; и возносили они хвалу Господу нашему, и сказали, что считали меня погибшим.

После недолгого пребывания там один из самых знатных людей среди них велел нам подняться, и нас повели в другой шатер. Много рыцарей и прочих пленных сарацины держали во дворе, обнесенным земляным валом. Из этого отгороженного места, где они сидели, их выводили одного за другим и спрашивали: «Согласен отречься?» Тех, кто не хотел отступиться от веры, отводили в одну сторону и отрубали голову, а тех, кто отрекался, в другую.

Тут султан прислал к нам своих советников, дабы с нами переговорить; и те спросили, кому им сообщить приказание султана; и мы сказали, чтобы они обратились к доброму графу Пьеру Бретонскому. Там были люди, знавшие по-сарацински и по-французски, которых называют драгоманы и кои переводили для графа Пьера на французский с сарацинского. И речи были таковы: «Сир, султан посылает нас к вам, дабы узнать, желаете ли вы освободиться?» Граф ответил: «Да».

«А что вы дадите султану за свое освобождение?» «Что сможем достать и сделать в разумных пределах», — ответил граф. «А отдадите вы, — продолжали те, — за свое освобождение некоторые замки заморских баронов?» Граф ответил, что он не властен над этими замками; ибо их держали от здравствующего тогда германского императора[270]. Они спросили, отдадим ли мы за свое освобождение какие-либо замки тамплиеров или госпитальеров. И граф ответил, что и это невозможно, ибо когда туда поставили шателенов[271], то заставили их поклясться на мощах, что не сдадут ни один замок ни ради чьей жизни. И послы нам сказали, что сдается им, мы не жаждем вызволения, и что они уйдут и пришлют тех людей с мечами, которые отрубят нам головы, как они уже поступили с другими. И они ушли.

Как только они ушли, в наш шатер ворвалась огромная толпа молодых сарацин, опоясанных мечами, и они привели с собой глубокого старика, убеленного сединами, который велел спросить, правда ли, что мы верим в единого Бога, который был схвачен и предан страданиям и смерти за нас, а на третий день воскрес. И мы ответили: «Да». И тогда он сказал нам, что мы не должны отчаиваться, ежели подвергнемся преследованиями ради него; «Ибо, — изрек он, — вы еще не умерли за него, как он за вас; и если в его власти воскреснуть, то будьте уверены, когда ему будет угодно, он освободит вас».

Тогда он ушел, а за ним и остальные молодые воины; чем я был премного доволен, ибо был уверен, что они явились отрубить нам головы. А вскоре после прихода людей султана нам сообщили, что король договорился о нашем освобождении.

После ухода старика, ободрившего нас, к нам возвратились советники султана и сказали, что король договорился о нашем вызволении и нам надо послать к нему четырех человек из наших людей, дабы узнать, как он это сделал. Мы отправили туда монсеньора Жана де Валери, достойного человека, монсеньора Филиппа де Монфора, монсеньора Бодуэна д'Ибелена, сенешаля Кипра, и монсеньора Ги д'Ибелена, коннетабля Кипра, одного из самых достойных рыцарей, каких я когда-либо видел и которого люди его страны любили больше всех. Эти четверо нам и сообщили, каким образом король договорился о нашем освобождении; и это было так.

Советники султана подвергли короля тому же испытанию, что и нас, дабы увидеть, не согласится ли он сдать некоторые замки орденов тамплиеров и госпитальеров или какие-либо замки местных баронов; и Богу было угодно, чтобы король ответил им точно так же, как и мы. И они угрожали ему и говорили, что раз он не хочет этого сделать, то они посадят его на «раковину».

«Раковина» — самая жестокая пытка, какую только можно претерпеть; это две сложенные доски, утыканные по краям зубьями; они входят одна в другую и связаны по концам ремнями из бычьей кожи. И когда в неё хотят поместить человека, его кладут набок и помещают ноги между шипами; а потом сажают человека на доски; после чего не остается и половины ноги, кости которой не были бы совершенно раздроблены. А чтобы сделать еще хуже, по истечении трех дней, когда ноги распухают, они вновь ставят их в «раковину» и снова ломают. На эти угрозы король им ответил, что он их пленник и они могут сделать с ним что хотят.

Когда они увидали, что угрозами доброго короля не сломить, то вернулись к нему и спросили, сколько денег он захочет дать султану в придачу к возвращению Дамьетты. И король им ответил, что если султан пожелает взять с него разумную сумму денег, он попросит королеву[272] внести ее за их освобождение. И они спросили: «Отчего вы не хотите нам твердо обещать, что вы это сделаете?» И король ответил, что не знает, захочет ли королева выполнить это, потому что она его госпожа. И тогда советники вернулись переговорить с султаном и сообщили королю, что ежели королева согласится уплатить миллион золотых безантов, что соответствует пятистам тысячам ливров, он освободит короля.

И тем не менее король просил присягнуть, что султан их отпустит, если королева пожелает это исполнить; и они возвратились поговорить с султаном и по возвращении поклялись, что при таком условии они вернут ему свободу. И как только они поклялись, король сказал и пообещал эмирам, что охотно заплатит пятьсот тысяч ливров за вызволение своих людей, а Дамьетту отдаст за освобождение своей особы; ибо он не тот, кого должно выкупать за деньги. Услыхав это, султан сказал: «Однако! Щедры франки, коль скоро не торгуются о такой большой сумме денег. Ступайте же скажите ему, — продолжал он, — что я дарю ему сто тысяч ливров в счет его выкупа».

Затем султан велел знатным людям взойти на четыре галеры, дабы отвезти их к Дамьетте. В моей галере находились добрый граф Пьер Бретонский, граф Гийом Фландрский, добрый граф Жан Суассонский, монсеньор Эмбер де Боже, коннетабль Франции; туда же усадили и добрых рыцарей монсеньора Бодуэна добелена и монсеньора Ги, его брата.

Сопровождавшие нас на галере сарацины высадили нас около жилища, которое султан повелел устроить для себя у реки, и вот каким образом: перед жилищем стояла башня из еловых жердей, обтянутая вокруг полотном; это был вход в жилище. А за ним находилась натянутая палатка, в которой эмиры, приходившие беседовать с султаном, оставляли свои мечи и вооружение. Такая же дверь вела из палатки, и через нее входили в большой шатер, служивший залом султану; за залом была башня, такая же, как и предыдущая, через которую входили в покои султана.

За покоями султана был внутренний дворик; посреди двора стояла башня, выше всех прочих, на которую султан поднимался обозревать окрестности и лагерь. Из двора шла аллея, которая вела к реке, и султан велел поставить на воде шатер, чтобы приходить купаться. Все эти постройки были обнесены деревянной изгородью, покрытой снаружи голубым полотном, дабы те, кто находился вне ограды, не смогли заглянуть внутрь; и все четыре башни были обтянуты полотном.

[261] В тексте — cellerier; в данном случае означает служащего, ответственного за сохранение провизии.

[262] Вероятно, речь идет о сарацине, жившем на Сицилии или в Южной Италии, принадлежавших германскому королю Фридриху II: известно, что Фридрих поселил в Лучере сарацин, поставлявших ему в войско конных лучников.

[263] В тексте — chastel; в данном случае надстройка на корме корабле.

[264] В тексте — le grand amiral.

[265] Император Фридрих II умер 13 декабря 1350 г.

[266] На самом деле мать Жуанвиля приходилась Фридриху II более дальней родственницей.

[267] Фридрих II поддерживал тесные связи с египетскими султанами. В 1227 г. египетский султан аль-Камил обратился к нему с призывом совместно выступить против султана Дамаска аль-Муаззама; используя дипломатические методы, император сумел договориться с египтянами о передаче Иерусалима христианам (Яффаский договор, 1229 г.); дружеские отношения и переписка между правителями Египта и императором продолжались до самой смерти Фридриха II.

[268] В тексте — palefroy.

[269] По матери Жуанвиль был двоюродным братом графа де Монбельяра и его брата, Ами, сеньора де Монфокона.

[270] Формально не император Фридрих II был королем Иерусалимским, а его сын Конрад, рожденный в браке с Изабеллой, королевой Иерусалимской, дочерью короля Жана де Бриенна.

[271] Шателен — комендант замка.

[272] Речь идет о супруге Людовика Маргарите Прованской, которая оставалась в Дамьетте.