Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В четверг, накануне Вознесения[273], мы прибыли туда, где были разбиты эти шатры. Четыре галеры, где нас держали пленниками, поставили на якорь подле жилища султана. В одну палатку, находящуюся достаточно близко от шатров султана, поместили короля. Султан порешил так: пусть в субботу накануне Вознесения ему вернут Дамьетту, а он отпустит короля.

Эмиры, которых султан удалил из своего совета, дабы ввести в него своих людей, коих он привез из чужих земель, посовещались меж собой, и один мудрый сарацин заговорил в таком духе: «Сеньоры, вы видите стыд и бесчестье, в кои поверг нас султан, лишив почестей, что мы имели от его отца. Можно не сомневаться, что ежели он окажется в крепости Дамьетты, то велит схватить нас и умертвить в темнице, как поступил он с эмирами, захватившими графа де Бара и графа де Монфора. А потому, как мне кажется, нам лучше его убить, пока он не ускользнул из наших рук».

Они пошли к мамлюкам и договорились, чтобы сразу же после обеда с султаном, на который тот их пригласил, они убили его. И вот после того, как они отобедали и султан попрощался с эмирами и удалился в свои покои, один рыцарь-мамлюк, его оруженосец, ударил мечом султана по кисти руки, меж четырех пальцев, и рассек кисть до запястья.

Тогда султан выскочил к своим эмирам, велевшим мамлюку сотворить это, и сказал им: «Сеньоры, обвиняю перед вами мамлюков в том, что они хотели меня убить, в чем вы можете убедиться». Тогда рыцари- мамлюки в один голос ответили султану так: «Раз ты говоришь, что мы хотим лишить тебя жизни, нам и впрямь лучше убить тебя, нежели быть убитыми тобой».

Затем они приказали бить в барабаны; и все войско собралось узнать, что угодно султану. И мамлюки им сообщили, что Дамьетта взята и султан отправился туда, а им приказал следовать за ним. Все вооружились и поскакали к Дамьетте. И когда мы увидели, как они туда направились, то впали в великое душевное смятение, полагая, что Дамьетта пала. Султан же, будучи молодым и проворным, бежал в башню, которую велел возвести, с тремя своими епископами[274], обедавшими с ним; а эта башня находилась за его покоями, как вам уже известно.

Мамлюки, коих насчитывалось пятьсот всадников, повалили шатры султана и, окружив возведенную им башню, осадили султана вместе с тремя епископами, которые с ним сотрапезничали, и крикнули ему, чтобы он спустился. И султан ответил, что сделает это, если ему дадут гарантии безопасности. А они закричали, что он не в Дамьетте и его заставят спуститься силой. Они бросили в него греческий огонь, который охватил башню, построенную из еловых досок и хлопкового полотна. Башня быстро вспыхнула так, что никогда не видывал я ни столь красивого, ни столь высокого пламени. Увидав это, султан поспешно спустился и бросился бежать к реке тем путем, о котором я рассказывал выше.

Мамлюки же с мечами перекрыли дорогу; и когда султан пробегал мимо, один из них ударил его копьем меж ребер, и султан добежал до реки, волоча копье. Они спустились к реке и бросились вплавь, дабы его убить, и настигли его в воде довольно близко от нашей галеры. И один из рыцарей по имени Фаракатай[275] разрубил его мечом и вырвал изнутри сердце; а затем, с окровавленной рукой, пришел к королю и сказал ему: «Что ты мне дашь? Ведь я убил твоего врага, который приказал бы умертвить тебя, если бы остался жив». Но король ему ничего не ответил.

Почти тридцать мамлюков с обнаженными мечами в руках, с датскими секирами на шее, поднялось на нашу галеру. Я спросил монсеньора Бодуэна добелена, хорошо знавшего по-сарацински, что говорили эти люди; и он мне ответил, что они пришли отрубить нам головы. И множество народа принялось исповедоваться у одного монаха тринитария, носившего имя Жан и состоявшего при графе Гийоме Фландрском. Но что до меня, то мне не припомнилось никаких грехов, которые бы я совершил; а подумал, что чем больше буду защищаться и изворачиваться, тем дороже мне это обойдется.

И тогда я перекрестился и опустился на колени у ног одного из них, державшего датскую секиру и сказал: «Так умерла святая Агнесса»[276]. Монсеньор Ги добелен, коннетабль Кипра, преклонил колени рядом со мной и исповедался мне; и я ему сказал: «Отпускаю вам грехи властью, данной мне Господом». Но когда я встал с колен, я уже не помнил ничего из того, что мне было им сказано и поведано.

Они вывели нас оттуда, где мы были, и заперли в трюме галеры; многие из наших людей полагали, что они так поступили оттого, что не хотели нападать на нас всех сразу, а собирались перебить одного за другим. Там внутри мы испытали тяжкие страдания, ибо всю ночь лежали в такой тесноте, что я ногами упирался в доброго графа Пьера Бретонского, а его ноги были прямо у моего лица.

На следующий день эмиры велели вытащить нас из темницы, где мы сидели, и их посланцы передали нам, чтобы мы отправились переговорить с эмирами, дабы возобновить договор, который с нами заключил султан; и они нам сказали, чтобы мы не сомневались насчет того, что будь жив султан, он бы приказал отрубить голову королю, а также и всем нам. Те, кто мог ходить, отправились туда; граф Бретонский, коннетабль и я, будучи серьезно больными, остались. Граф Фландрский, граф Жан Суассонский, два брата д'Ибелена и прочие, поддерживая друг друга, ушли.

Они договорились с эмирами, что как только тем сдадут Дамьетгу, они освободят короля и остальных знатных людей, что у них были; а что до простого люда, то султан велел увести всех в Вавилон, кроме тех, кого приказал убить. И этот поступок он свершил в нарушение заключенного с королем договора; посему весьма возможно, что получив Дамьетту, он бы приказал также убить и нас.

Король им вынужден был также поклясться, что выдаст им двести тысяч ливров до отплытия и двести тысяч ливров в Акре. Сарацины же по договору, заключенному с королем, должны были охранять больных, находившихся в Дамьетте, арбалеты, вооружение, солонину и орудия, покуда король не пришлет за ними.

Были установлены следующие клятвы, которые должны были принести королю эмиры: если не соблюдут они пред королем обещанного, пусть будут обесчещены так же, как те, кто за свои грехи отправляется в паломничество к Магомету в Мекку с непокрытой головой; и будут так же опозорены, как те, кто оставляет своих жен и берет их потом назад. Что до этого случая, то по закону Магомета они не могут, покинув свою жену, вернуть ее обратно, если не найдется другого мужчины, спавшего с ней до того, как вновь ее забрать.

Третья присяга такова: если не выполнят они условий короля, то пусть будут обесчещены, как сарацины, вкусившие свинину. Король с удовлетворением принял вышеизложенные клятвы эмиров, ибо мэтр Николя д'Акр, знавший сарацинский язык, сказал, что по их законам сильнее клятв они дать не могут.

Принеся клятву, эмиры велели записать следующие клятвенные обещания, кои желали получить от короля по совету отрекшихся от нашей веры священников; и записанное гласило так: если король не выполнит договора, то пусть будет он проклят так же, как христианин, отступившийся от Господа и Богоматери, от двенадцати апостолов и всех святых. С этим король охотно согласился. Последние пункты клятвы гласили, что если он не соблюдет договора с эмирами, пусть будет проклят как христианин, который отрекся от Бога и его закона, и, презирая Господа, плюет на крест и топчет его.

Услыхав это, король ответил, что во имя Господа такую клятву он не даст. Эмиры послали к корою мэтра Николя, который знал сарацинский язык, и он обратился к королю со следующими словами: «Сир, эмиры в великом гневе оттого, что они поклялись всем, чем вы потребовали, а вы не желаете клясться тем, чем требуют они; и будьте уверены, что если вы не принесете такой клятвы, они прикажут отрубить голову и вам, и всем вашим людям». Король ответил, что они могут поступать по своей воле, а он предпочтет умереть добрым христианином, нежели жить под гневом Господа и Богоматери.

Патриарх Иерусалимский, старый человек в возрасте восьмидесяти лет, достал охранную грамоту сарацин и приехал к королю, дабы помочь ему договориться о его освобождении. Однако меж христианами и сарацинами существует обычай, по которому, когда умирает король или султан, то посланцы, будь то у язычников или христиан, становятся пленниками и рабами; и так как султан, выдавший охранную грамоту патриарху, умер, названный патриарх стал пленником, как и мы. Когда король дал свой ответ, один из эмиров заявил, что этот совет ему подал патриарх, и обратился к язычникам: «Если пожелаете, я заставлю короля поклясться. Ибо в противном случае я брошу ему на колени голову патриарха».

Они не стали его слушать, а схватили патриарха, поставили его перед королем, привязав к шесту от шатра, и так крепко скрутили ему за спиной руки, что они распухли до размеров его головы, и из-под ногтей брызнула кровь. Патриарх кричал королю: «Сир, Бога ради, смело клянитесь; ибо весь грех от этой клятвы я возьму на свою душу, ведь вы сдержите ее». Я не знаю, как было улажено с клятвой, но эмиры удовлетворились клятвенным обещанием короля и прочих знатных людей, что там были.

Когда султана убили, к королевскому шатру были принесены все его музыкальные инструменты[277], и королю сообщили, что эмиры возымели великое желание и решили сделать его султаном Вавилона. И король спросил меня, стоит ли принять ему королевство Вавилонское, ежели они его отдадут ему. И я ему ответил, что коли они убили своего сеньора, то он, согласившись, поступил бы крайне безрассудно; и король мне ответил, что действительно, не избежал бы этого и он.

И знаете, говорили, что так получилось только по той причине, будто сарацины считали, что король был истовым христианином больше, чем кто-либо. А в доказательство приводили то, что он, когда выходил из шатра, вставал на колени и осенял себя широким крестным знамением. Говорили также, что если бы Магомет допустил, чтобы им причинили столько зла, то они в него никогда бы и не верили; и что ежели бы этот народ сделал его султаном, то он всех перебил бы или заставил стать христианами.

После того, как между королем и эмирами был заключен договор и принесены клятвы, было решено, что они отпустят нас на следующий день после Вознесения[278]; и как только эмирам сдадут Дамьетту, то, как было сказано, освободят особу короля и его знатных людей. В четверг вечером моряки, которые вели наши четыре галеры, бросили якорь посреди реки, у моста Дамьетты и поставили возле него шатер, куда сошел король.

На восходе солнца монсеньор Жоффруа де Саржин отправился в город и велел сдать его эмирам. На всех городских башнях вывесили знамена султана. Сарацинские рыцари вошли в город, принялись пить вино и тут же опьянели; один из них пришел на нашу галеру, вытащил окровавленный меч и сказал, что им он убил шестерых наших людей.

Перед тем, как сдать Дамьетту, на наши корабли перевезли из города королеву со всеми нашими людьми, находившимися там, кроме больных, что остались в Дамьетте. Сарацины, согласно своей клятве, должны были их охранять: они же их всех убили. Орудия короля, которые они обязались сохранить, разломали на куски; не сохранили и солонину, которую сами не едят; а сложили штабель из орудий, солонины и, наконец, из убитых людей и подожгли; и пламя было столь сильным, что полыхало в пятницу, субботу и воскресенье.

Нас с королем, коих они должны были освободить на восходе солнца, задержали до заката; мы ничего не ели, как и эмиры, так как они целый день спорили. И один эмир от имени тех, кто был на его стороне, говорил: «Сеньоры, если угодно вам со мной согласиться, мы со своими людьми убьем короля и его знатных людей, ибо нам некого бояться еще лет сорок, поскольку их дети малы, а Дамьетта наша. Мы можем действовать смелее».

Другой сарацин, по имени Себреси, уроженец Мавритании, утверждал обратное, и говорил так: «Если после того, как мы убили султана, мы убьем короля, скажут, что египтяне самые дурные и вероломные люди на свете». А тот, кто хотел, чтобы нас убили, возражал: «И впрямь мы обошлись жестоко с нашим султаном, лишив его жизни; ибо мы нарушили заповедь Магомета, предписывающую нам оберегать господина как зеницу ока; и вот книга, где это записано. Но послушайте, — продолжал он, — следующую заповедь Магомета».

Он перевернул лист книги, что держал, и показал им другую заповедь, гласившую: «Ради торжества веры убей врага закона». Итак, мы нарушили заповеди Магомета, убив нашего господина; но мы поступим еще хуже, если не убьем короля, какие бы гарантии мы ему ни давали; ибо это наихудший враг языческой веры, какой только есть».

Наша смерть была почти решена: тот эмир, наш враг, что убедил всех нас убить, отправился к реке и что-то закричал по-сарацински тем, кто правил галерами; затем снял тюрбан с головы и подал им сигнал матросам. Те тотчас снялись с якоря и отвезли нас на доброе лье назад к Вавилону. Тогда мы поняли, что погибли, и было пролито много слез.

Богу, который никогда не забывает своих, было угодно, чтобы к заходу солнца договорились нас освободить. Нас вернули, и наши четыре галеры причалили к берегу. Мы попросили разрешения сойти. Они же нам ответили, что не позволят, пока мы не поедим: «Ибо было бы позором для эмиров, если вы выйдете из заключения натощак».

И мы попросили дать нам поесть; они ответили, что за едой отправились в лагерь. Еда, которую нам дали, состояла из пирожков с сыром, высушенных на солнце, чтобы не развелись черви, и крепко пропеченных в течение четырех или пяти дней яиц; и в честь нас их окрасили в разные цвета.

[273] 28 апреля 1250 г.

[274] В тексте — evesques; скорее всего, Жуанвиль так называет имамов.

[275] Фарас аль-Дин Актай, мамлюкский военачальник, казнен в 1254 г. по приказу султана Айбега.

[276] Св. Агнесса была чудесным образом спасена от гибели на костре; затем её зарезал палач.

[277] См. § 284.

[278] 5 мая 1250 г.