Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Прибитая тропка вилась в прохладных круглых листах мать-и-мачехи и метелках лебеды. Под горой кто-то плескался и чирикал детский голосок.

Остановившись на повороте, я ахнула: милую, чистую реку замутило тиною, завалило, словно хворостом, камышом и осокой. Сквозь них отсвечивали грязноватые листья кувшинок, ольха чернотою нависла по всему тому берегу.

Меж зарослями, по блескучей воде, дразнившей дном, забрела на середину женщина. Высоко подняв юбку, она размахивала ведром воду поверху.

С утоптанного бережка девочка лет трех мочила в воде изумрудное чудо синтетики — не то птеродактиля, не то раздутого крокодильчика. Вокруг белых, в красный горох трусишек алым веерочком юбочка — солнечный цветок вроде тех, раскрытых во все пять лепестков, что растут под горой в лопухах и голенастой крапиве, обвешанной ржавыми сережками.

Солнце подогревало сбоку, густо тянуло рекою, деревня вовсе пропала — только небо и угол Марфениной крыши. Тишина ловит каждый звук солнечного микромира. Дышит, обещая и обещая, копер, постукивает дятел в соснах на той стороне, славят утро кузнечики, и сквозь все — легкий шорох всеобщего шевеления: лопухов и крапивы, осоки и гладких ладоней мать-и-мачехи.

— Ба-ба, ба-ба! — завопила, затопотала девочка на берегу.

Зеленый птеродактиль качался на воде безнадежно самостоятельно.

— Лидка! Стой смирно, Лидка! Я пымаю сейчас, ступай на бережок, ступай на травку! — покрикивала женщина, волоча по воде ведро.

По надрывному голосу с хрипотцой и по ровной, нетронутой полнотою фигуре узнала я Иришу Боканову.

У Ириши четверо больших, уже взрослых ребят, все работают или учатся в городе, а старшая Еленка вышла замуж за парня из соседней деревни — отслужив сверхсрочную, он устроился завгаром в совхозе.

Неужели девочка Еленкина? Конечно! Свадьбу Еленкину играли в тот год, когда я приезжала. Значит, Ириша уже бабка?

Вызволив крокодильчика из текучих вод, Ириша поставила свою Лидку-цветочек на камень, торчавший у берега, и, поталкивая льняной затылочек, принялась… ну да, чистить ей зубы.

Вот так Ириша! Не она ли, народив ребятенок со своим Степаном, матерщинником и выпивохой, не выпускавшим пастушьего кнутовища из оставшейся целой после войны руки, из кожи вон лезла, чтобы прокормить их, прикрыть зады, поставить на ноги — до зубных ли щеточек было? Спала ребятня на одной кровати, синий домотканый сенник не знал ни простыни, ни просуху.

Впрочем, выдавали Еленку замуж — все уже по-другому вертелось. Идет время!.. Расписывались они с женихом на дому у председателя сельсовета — суббота была иль потому, что жил в этой деревне, а сельсовет находился в другой. Весь день у председателя убирали, мыли, трясли. Молодые явились в сумерках, с цветами и свидетелями. Он — плотен и высок, с темной нашлепкой волос надо лбом, в черном ловком костюме от германских портных. Она — вся светлая, мягкая; на круглом миловидном лице с широковатым вздернутым носом посмеивались неожиданно крепкие, твердые губы. Под торчащей фатой завитки-завлекалочки, а платье — платье, купленное в Москве, в магазине для новобрачных «Весна»: жатый капрон, скрепленный у ворота белой капроновой розой.

Долго длилась церемония у председателя. Хотя знал он жениха и невесту сызмальства — потребовал документы. Потом они писали заявление, потом он писал в толстой книге, потом они расписывались в ней, потом он поздравлял и читал маленькую, но суровую мораль, предписанную долгом, отпечатанную на машинке и заученную на память.

А у крыльца толклись дружки-товарки и просто болельщики. И дважды присылали из дома узнать, что случилось.

Обратно возвращались по темноте. Жених в черном костюме растворялся в ночи, и только белело платье невесты. Она плыла по деревне, а кругом у домов, на скамейках и на лужайках, стояли и сидели люди и провожали взглядами туманное пятно, овеянное нежной мечтой и воспоминаниями.

Никогда еще не горели так окна бокановской избы. Вся деревня потонула во мраке, и только этот дом, полный огней, освещал на все стороны зеленые лужайки, по которым двигались, кружили тени — народ переминался тут и заглядывал в сени и окна.

Едва прогорланили «горько», с крыльца скатилась шустрая, седенькая, отвела тюлевые занавески на окнах, чтобы виднее было.

Столы буквой Ш, обсаженные гостями, не дозволяли вольного движения по избе. Еда и прочее передавалось с рук на руки. Родни понаехало до седьмого колена, ребята из Москвы привезли напарников и товарищей-мальчишек из профучилищ и даже одного начальника, мечтавшего половить голавлей в Рузе.

У порожней стены в три ряда грудились бабы — пришли величать молодых и во все глаза, блестя слезой, глядели на совершавшееся.

Меж столами тискалась Манька Веселкина, как и положено свахе, толстая, малиновая и расторопная. Подносила гостям на тарелке рюмочки, требовала подарки.

Подарки сыпались и летели над нею. Их подхватывала та, махонькая, подымавшая занавесочки, разворачивала и трясла над головами, притопывая и припевая, раскрасневшаяся, седая, зло веселая.

На цоколе висли ребятишки, время от времени на них стряхивала пепелок с красной папироски чья-то могучая рука, и по этой руке можно было судить о размерах гостя, сидевшего в простенке.

И все шло чин чином: ряженых сменяла «цыганочка» перед крыльцом, «Подмосковные вечера» — безотказный «Хаз-Булат удалой». А выпито-съедено было без числа — щедрые повелись ныне свадьбы, а деревня теперь и ни в чем-то не удаст городу.

Незаметно-незаметно, а вернулся из дали лет обычай свадеб широких, песенных. С автомобилями вместо заливистых троек, но не менее прежнего изукрашенных. И когда выкинет городской прибой машину, увитую лентами, с приникшими к капоту гладиолусами, с белым облачком фаты за стеклами, что-то волнующее, бесконечно молодое так и тукнется внутри радостью, сорвавшись навстречу новой жизни.

Все чаще свадьбы выезжают из тесноты кооперативных и прочих обиталищ в рестораны, кафе, столовые и сзывают гостей со всех волостей. Родители наизнанку вывертываются, ублажая молодых и друзей-приятелей, гости раскошеливаются, ублажая жениха с невестой и собственное достоинство.

И уж как нехорошо становится, если разудалое торжество это обернется через год или два банальным, не предусмотренным никакой традицией разводом. Не всякий раз, конечно, но все же…

Пожалуй, сельские свадьбы понадежнее.

Мне показалось, Ириша узнала меня и улыбается. Умыв Лидку, она поплескала ее ножонками в воде (успела ведь скинуть сандалики!), обула и подтолкнула вперед. Девчонка лезла на гору, оступалась, скользила, опиралась ладошками в тропку, обертывалась к бабке, мешая нести воду.