Тополь цветет: Повести и рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Оба они улыбались, полулежа друг против друга — два хаса, два чинара. А во мне желание подыграть капитану боролось с необходимостью покориться обстоятельствам.

Но тут-то снова и явились двое, загорелых в прозелень, и торжественно преподнесли мне морского черта. Черно-зеленая мерзость, отвратительно толстая и гладкая по-змеиному, с наглыми глазами и резцом на загривке, была явно портативным драконом, уменьшенным в целях затруднительности нынешнего драконьего бытия. Я искала подвоха в добродушных мордахах бесенят — и не нашла. Пришлось взять черта, которого бросили для безопасности в ведро. И даже вежливо и улыбаясь сказала «спасибо».

Думаю, черт и решил дело…

Прощался рыбный король (или консервный?) любезнее, чем здоровался. Галантен он был до конца. Только раз почудилась мне злорадная ухмылка в черных усах — будто уже сговорился с богом о моем наказании.

Проводив его, разморенные, все завалились спать. Спали долго, испытывая мое терпение.

Зачем я осталась? Не будь меня на корабле, они не спали бы. Им было бы некогда. И дело не в горящем очерке. У целой команды пропадал рабочий день, пропадал заработок.

Напрасно Ванюшка — Иван Сергеевич, заглядывая мне в лицо, опаленное, припухшее и оттого, верно, несчастное, говорил, что это не беда — таково уж рыбацкое счастье, что другой раз в один день столько наловится, что на всю зиму заработков хватит («Да?»).

Я хотела сама увидать такой день. Он был как легенда, которой никогда не обернуться настоящим. Я соглашалась на хвостик такого дня. Хотя бы после пяти часов, когда солнце загустело и на черной зелени воды сходились и расходились тяжелые, масляные лужи бликов. Но сколько бы ни всматривалась в них, стараясь угадать живое серебро, сколько бы ни бегала в рубку запрашивать хваленый аппарат типа «Окунь» — одно мрачное море, изрытое, как картофельное поле по осени, шевелилось вокруг, и было сильное подозрение, что эхолот подводит: вышел из строя или саботирует, и теперь вот из-за него я заставляла хороших людей поверить в дурацкую примету. Дрожала палуба, дрожало сердце, в голове гудело. Саша, уморившийся, укачавшийся, смирно сидел на свернутом канате и глядел на приближавшуюся Гагру — угрюмые, горбатые складки земли опять упирались в берег.

Я не выдержала и, прощаясь, извинилась перед командой, обступившей меня.

— Ну, что вы! Это ничего! Наверстаем!.. Поедемте с нами завтра! — на меня смотрели серые, карие, голубые глаза — одинаковое улыбчатое смущение высвечивал в них закатный луч, — и кто-то все совал мне в руку морского черта, пристроенного на палку.

Ванюшка — Иван Сергеевич суетился тут же и тоже приглашал еще раз испробовать счастья.

— Да уж, подвел ты нас, друг, — сказал и Кулеш и, нахмурясь, принялся объяснять, куда отнести какую-то бумагу, сойдя на берег. Обернувшись ко мне, посмеиваясь, проговорил: — Жалко, не придется нам почитать, как вы пишете…

— Извините… — Я все ждала, не соврет ли и он, не пригласит ли. Мне так хотелось, чтобы соврал, — не знаю, для чего…

Земля качалась, словно палуба, и мы с Сашей все старались ступать твердо. Я не могла поднять голову: казалось, горы опрокинут меня.

Не переодеваясь, пошли в столовую — слава богу, ужин не прозевали.

Над сверкающими тугими скатертями все те же красиво загорелые лица, умело подчеркнутые платьем, беспечные, выхоленные, даже морского черта не увидавшие за день!

— Саша… Махнем-ка завтра на рыбоконсервный, а?

Мне сделалось вдруг весело… Не потому ли, что, пробираясь меж дворами по пустырю, мы бросили морского черта в бурьян…

1972

НАД РЕКОЮ

Странное чувство пустоты и утраченности охватывает меня, когда попадаю в знакомые места после долгого перерыва. Прежде такое называлось, наверное, «тихой грустью».

Года четыре не была я в Курьяновке, куда сбегала иногда от цивилизации и где мне особенно хорошо работалось. Ничего здесь вроде не изменилось. Разве только чаще гул самолетов над головой, да с ритмичностью метронома ухает копер, вбивающий сваи для моста через Рузу.

По утрам особенно видно, какая деревня зеленая. Солнце, оттолкнувшись от леса за речкою, выбрав удобное положение, прошивает улицу, отчего на росных лужайках ходят, шевелятся кудрявые тени от ветел, лип и рябин, холодновато светятся краски домов и палисадов в охапках золотого шара. На белом пруду егозят утки. Против солнца дотлевает упрямый призрак месяца.

В утренней тишине, перебивая ритм копра, частит, постукивая, вал колодца, пробуют голоса сипатые петушки, постанывают гуси, кто-то сечет капусту на пироги, и фыркает трактор — все, как обычно.

И как всегда перекидываются словечком со мной встречные. На заросшей дороге стоим мы с Марфеней, пожилой уже бабой, с голубыми, навыкате глазами, и смотрим, как окашивает луговину перед домом Манька Веселкина — второй раз за лето. В сизые плотненькие валки падает курчавая трава. В этом конце деревни темнее — тут и дома, и деревья стоят тесней, сбившись к горе над рекою.

Обтерев косу травой и отставив к штакетнику, Манька подходит к нам, малиновая от солнца, работы и полноты ощущений. Смех морщит кожу над круглыми налитыми щеками — по ним не скажешь, что Манька, на пенсии, а гуляла в одной партии девок с Марфеней. Она щелкает по бидончику в руках у Марфени, подмигивает мне, и Марфеня, смеясь, жалуется, как неловко бежать по деревне с посудиной за молоком. Тогда и я замечаю, что прибрана она не по-утреннему, в хорошей трикотажной кофте, словно дачница. Ну да, оттого и неловко, потому и слова обильны. Не привыкнет никак без коровы. Коров почти всех порешили, четыре на деревню осталось. Пасти негде, все земли совхоз прибрал, а выпрашивать да выискивать по лесам травину — не те времена, люди теперь имеют достоинство. Приезжал председатель райисполкома, уговаривал заводить коров, обещал поговорить с директором совхоза, но кто его знает — директором нынче женщина одинокая, суровая и несговорчивая. В прошлом годе пропало у нее пятьдесят тонн овса, сгнило в бунтах, и весь лен обмолоченный — а только бы свезти на фабрику. Ну, овес ей простили, потому как заступила недавно, а про лен начальство, наверное, не знает.

Марфеня уже не оправдывается, а обсказывает положение. Обе они обсказывают, но больше, кажется, по старой привычке глядеть за общим хозяйством: спрос теперь не с них, спрос с кого-то в центральной усадьбе. В «бесперспективной» Курьяновке и строиться запрещено, доживают больше пенсионеры. Продолжают жить на земле, с каждым годом от земли отдаляясь. И странно — ничуть этим не тяготясь. Выражение лиц покойное, уверенное, совсем, мне кажется, другое, а главное — более общее, чем даже четыре года назад.

Со смутным щемящим чувством безудержности перемен ступила я на гору.

Любила я смотреть с нее по утрам на реку, едва отошедшую от тумана. Полноводная Руза неторопливо несла в себе небо, луга и леса окрестные и знала что-то, во что не проникнешь. Но плотину и мельницу в войну разбили, и весенние воды едва питали реку, чтобы за лето совсем не пропала. Давно собирались ее поднимать, кой-где и подняли, а теперь мост под Курьяновкой ладили — высокий, не по речке, с дальним, значит, прицелом: в песчаное дно вгоняли двенадцатиметровые сваи, а прежде обходились лавами в пять лесин. Каждую весну смывало их половодьем, а так служили верой и правдой: связывали с той стороной — там и магазинчик в селе, и почта; ребята рыбачили с них, ныряли «солдатиком» и «вниз головкой», доставали со дна «песочку»; с лав полоскали белье, брали воду на самовар и «на голову» — чай из речной воды заваривался крутой, волосы от нее становились шелковы, а белье отдавало снегом.

За эти способности, поговаривали, рузской водой собираются снабжать москвичей. Но пока река лежала внизу, теперь и вовсе не видная — гора густо поросла ивняком и кустарником, и трудно представить, что было иначе. Только ухающий копер обещал, обещал, обещал…