Но английские торговцы хотели продавать китайский чай — очень много китайского чая, потому что в нем была большая потребность. Потребность эта существовала во многих областях земного шара, и практически по всему земному шару китайский чай могли развозить английские корабли. В предприятие охотно готовы были вкладывать огромные деньги английские банкиры. И так обстояло дело не только с чаем. Но торговые операции, в которые приходится постоянно вкладывать дополнительные наличные, которые «не самовоспроизводятся», бесперспективны. Задачу необходимо было решать, а от того, насколько успешно она будет решена, зависела устойчивость любого британского кабинета министров. В такой ситуации традиции Поднебесной и представления ее правителей о национальных интересах значили не больше, чем голодные желудки индийских ткачей (с поправкой на готовность Китая к отпору, разумеется — на этот счет существовали некоторые опасения).
И мудрецы от коммерции сумели нащупать вариант, оказавшийся поразительно эффективным — но в еще большей степени безнравственным. Палочкой-выручалочкой, золотым ключиком к китайским загашникам с серебром стал опиум.
Опиум (от греческого opion — «маковый сок») — это бурого цвета вещество, образующееся при высыхании на воздухе млечного сока, вытекающего из надрезов, сделанных на недозрелых головках некоторых сортов мака. Китайской медицине опиум стал известен еще в раннем средневековье — скорее всего, через арабов. Но как наркотик, как источник блаженной одури, — впрочем, оставляющей человеку на это блаженство не так уж много времени, — он получил распространение в начале XVII в., и произошло это на Тайване, когда там господствовали голландцы. Зараза перекинулась на континент, привилась сначала в южных приморских провинциях, потом пошла гулять по всей Поднебесной. Быстрому ее распространению способствовало то обстоятельство, что особенно падкой на сладкое забытье социальной группой оказались образованные и состоятельные слои, в том числе и чиновники — вплоть до придворной маньчжурской знати. В 1729 г. цинское правительство наложило на бурую массу запрет, но эффект от него был примерно тот же, что впоследствии от американского «сухого закона» или советской борьбы с алкоголизмом. Опиекурилен меньше не стало, просто поплотнее стали прикрывать двери и ставить кого-нибудь на стреме, а контрабанда и коррупция среди таможенных и прочих чиновников возросли (еще и потому, что к прибыльному бизнесу подключились и обосновавшиеся в Макао португальцы).
И вот на этой ржавой человеческой струне решила сыграть и британская Ост-Индская компания, с 1831 г. занявшаяся переброской опиума из Индии, где издавна выращивали много мака, в Кантон. Через несколько лет игра пошла в открытую: английское правительство отменило монополию Ост-Индской компании на торговлю в Кантоне, и опиум повезли туда все, кому не лень. Из Кантона, с боем продираясь сквозь любые кордоны или подкупая чиновников, его стали развозить по рекам и каналам знаменитые «триады» — мафиозные группировки, зародившиеся тоже на Тайване. В прибрежных морях их функции выполняли команды быстроходных английских клиперов — самых совершенных кораблей своего времени. Во главе этого флота стоял некий доктор Джардин, занимавший ведущие позиции и в переброске товара из Индии (компания «Джардин и Матиссон» и сегодня одна из крупнейших в Гонконге). Близ побережья были устроены плавучие склады, представляющие собой оптовые базы снабжения. Отрава поступала не только морем — ее везли и через джунгли Индокитая, и через Тибетское плоскогорье.
Серебро потекло рекой, только теперь в обратном направлении. Если в середине XVIII в. в Китай ввозилось ежегодно не более 400 ящиков опиума, то в 40-е годы XIX в. — уже около 40 000 ящиков. Торговое сальдо Поднебесной поменялось с плюса на минус. А у английских торговцев прибыли от ввоза опиума стали превышать доходы, полученные от вывоза чая и шелка. В Англии зазвучали первые голоса протеста, но большого общественного резонанса они не имели. Наверху слишком многим услышать их было нежелательно, а широкой публике — какое, в конце концов, было дело до того, что курят в каком-то там Шанхае какие-то там полусказочные китайцы? Широкая публика — она и сама не прочь лишний раз затянуться сигарой. Например, за фарфоровой чашечкой хорошего недорогого чая. Так будет не всегда, но пока было так.
Но китайское правительство мириться с таким положением вещей не желало. Император Даогуан имел представление о том, что творится в его стране. Число постоянных курильщиков опиума достигло, по некоторым прикидкам, двух миллионов человек, а на дворцовых аудиенциях можно было видеть сановников с осоловелыми глазами. Внешняя торговля уже не приносила стабильного дохода — напротив, из страны утекало серебро. Многие чиновники, особенно на местах, сами были в доле, а потому не желали бороться с контрабандой.
На заседаниях правительства велись споры. Часть сановников предлагала легализовать опиумную торговлю и иметь с этого хорошие поступления в казну. Другие были настроены принципиально: дурман надо извести под корень. Император стал на сторону вторых и поручил борьбу со злом наиболее решительному их представителю — генерал-губернатору южных провинций Хунань и Хубэй Лин Цзэсюю (1785–1850 гг.) — одному из тех, кого в Китае называли «чистыми чиновниками», человеку честному и неподкупному.
Прибыв в марте 1839 г. в Гуанчжоу, он сразу же прикрыл торговлю наркотиком в тамошнем коммерческом анклаве Кантоне и распорядился изъять все запасы из опиекурилен. От иностранцев тоже потребовал сдать весь наличный товар и подписать обязательства впредь этим делом не заниматься.
Но отстаивавший интересы иностранных купцов представитель английского правительства в Гуанчжоу Ч. Элиот заявил, что речь может идти только о передаче запасов, хранящихся на территории фактории. Это составляло не более тысячи ящиков, тогда как на плавучих складах находилось в двадцать раз больше. И тогда Лин Цзэсюй прибег к крайним мерам: все англичане, около 300 человек, были блокированы в своей колонии, а их китайские слуги удалены с ее территории.
Вроде бы подействовало: англичане сдали весь опиум и подписали все, что требовалось. А генерал-губернатор развернул операции по конфискации отравы по всему побережью. Добыча сваливалась в специально вырытые пруды, заполненные морской водой и известью.
Однако торжествовать было рано — противная сторона не собиралась отступать. У англичан на основании богатого колониального опыта сложились уже взгляды на то, как должны строиться взаимоотношения с туземцами. Сейчас им особенно не нравилось, что в подписанных торговцами обязательствах имелся пункт, гласящий, что в случае повторного нарушения виновные могут быть осуждены по китайским законам на смертную казнь. А это противоречило принципу экстерриториальности, который англичане всегда отстаивали: туземцы не имеют права судить британских подданных по своим законам, это может делать только специально созданный на их территории английский суд («консульская юрисдикция»). Генерал-губернатор возмутился на такие притязания Элиота, а тем временем все иностранцы перебрались из Кантона на небольшой прибрежный островок Гонконг (кроме американских торговцев чаем — они остались и были очень довольны тем, что избавились от конкурентов).
Затем произошел инцидент. Разбуянившиеся пьяные английские матросы убили китайского крестьянина. Лин Цзэсюй решил захватить кого-нибудь из англичан, находящихся на торговых судах, в качестве заложника. Эллиот же расценил такую попытку как начало атаки на его эскадру, и британские военные корабли, поднявшись вверх по реке Жемчужной, сожгли и потопили несколько китайских военных судов.
В Лондон было отправлено донесение, в котором сообщалось обо всем произошедшем и говорилось о необходимости «принять немедленные и решительные меры» для легализации торговли опиумом и обеспечения большей свободы торговли для англичан. Доктор Джардин, имевший немало деловых партнеров в английском парламенте, организовал в нем широкую агитацию, утверждая, что «осада фактории» и «нападение на корабли» — это прямое оскорбление юной королевы Виктории (она взошла на английский престол в 1837 г. в возрасте 18 лет).
Но в парламенте звучали уже и иные голоса: о безнравственности торговли ядом. Лорд Гладстон, тогда молодой еще политик (впоследствии он не раз возглавлял английское правительство), заявил, что если разразится война, это станет позором для Британии. Но его оппоненты пустили в ход отработанную уже к тому времени либеральную риторику, отождествляя свободу торговли с правами и достоинством человека вообще — не забывая, разумеется, и о чести британского флага. При голосовании их позиция возобладала — правда, с перевесом всего в пять голосов.
Летом 1840 г. к берегам Китая была направлена эскадра в составе двадцати боевых кораблей — хотя формального объявления войны сделано не было. Когда она достигла китайского побережья близ Шанхая, правители Поднебесной не устрашились. Генерал-губернатор Лин Цзэсюй готовился дать решительный отпор. Китайцы были уверены, что европейцы непременно устрашатся их мощи и их высокого боевого духа. То, что над флотилией интервентов кое-где дымили уже трубы паровых котлов, а их пехота была вооружена нарезными пистонными ружьями, они не ставили ни во что. Против вражеских боевых кораблей собирались использовать коммандос из числа мастеров боевых искусств: способные подолгу находиться под водой, они должны были просверлить их днища.
Но жизнь показала, чего стоят ныряльщики против канонерок и мушкеты против винтовок. Китайцев поразило, как шустро пароходы «могут передвигаться по воде без ветра или против ветра, по течению или против течения». А британские стрелки могли вести прицельный огонь с расстояния, для китайских ружей вообще недоступного. Осадив Чжушань и услышав отказ от сдачи, англичане подвергли город шквальному огню корабельной артиллерии и быстро овладели им. После чего двинулись в глубь территории.
Цинский двор сместил Лин Цзэсюя с генерал-губернаторского поста и отправил в ссылку, вменив в вину, что это из-за него англичане, не ровен час, того и гляди дойдут до Пекина (однако после окончания войны «чистый чиновник» был прощен, и ему опять доверяли высокие посты). На его место был назначен менее воинственно настроенный аристократ из императорского рода, известный ученый, один из богатейших людей в Поднебесной Ци Шань. Он вступил с пришельцами в переговоры и обещал удовлетворить их финансовые претензии по поводу уничтоженного «товара» и издержек на военную кампанию, передать им остров Гонконг и установить между странами равноправные отношения (т. е. признать, что англичане не варвары). Те требовали еще и устранения всяких препятствий в торговле, на что китайская сторона не хотела согласиться. Переговоры затягивались, и англичане осадили столицу провинции Гуандун — огромный Гуанчжоу. Европейцев было всего две тысячи, в то время как гарнизон насчитывал не менее двадцати тысяч солдат. За оружие готовые были взяться и горожане. Против интервентов выступили также местные отряды самообороны, движение становилось массовым — но цинские власти испугались, что оно может обернуться новой крестьянской войной против них самих и не оказали ему поддержки.
Император поставил во главе защитников Гуанчжоу трех военачальников. Один из них, совершенно глухой старик, настаивал на необходимости заключить временное соглашение. Но его коллеги решили действовать иначе: на английские корабли были пущены по течению огромные горящие плоты. Англичане в отместку потопили семьдесят один китайский военный корабль, а высаженный десант захватил шесть артиллерийских батарей и занял господствующие над городом высоты.
К интервентам прибыло значительное подкрепление из Индии: десять тысяч обладающих высокой боеспособностью сипаев — индийских солдат, состоящих на службе у англичан. Военные действия развернулись в нижнем течении Янцзы. Порт Амой близ Шанхая оборонял отборный маньчжурский гарнизон, его укрепления считались неприступными. Но огонь английской корабельной артиллерии смел и бастионы, и их защитников.
Несмотря на неудачи, император был настроен дать интервентам решающее сражение в чистом поле, рассчитывая на многочисленность своих войск и их боевой дух. Во главе 60-тысячной армии, в рядах которой были не только регулярные войска, но и возглавляемые шэньши дружины «сильных домов», встал двоюродный брат Сына Неба И-цзин, известный ученый и поэт. Он был настолько уверен в успехе, что заранее объявил поэтический конкурс на лучшее оповещение о победе, и продвинутые ученые мужи вдохновенно ломали себе головы, как бы поскладнее сплести иероглифы.
Время начала битвы у Нинбо было выбрано безошибочно — 3 час утра 10 марта 1842 г. Это был час тигра, дня тигра, месяца тигра, года тигра. Но весь этот тигриный хронометраж обернулся катастрофой. Армия на поверку оказалась попросту сбродной: никакого взаимодействия отдельных полков. По глубокой после проливного дождя грязи на английские гаубицы и винтовки шли неподготовленные, плохо вооруженные, некормленые солдаты — и тысячами ложились замертво. Курсировавший по Янцзы китайский флот, который должен был поддержать армию огнем и десантом, в сражение так и не вступил.
Наступил черед Чженьцзяна — важнейшего транспортного узла на Великом канале. Через него шло снабжение Пекина рисом из южных провинций. Защищавшие город маньчжуры бились насмерть, а когда поражение стало неизбежным, собственноручно убили своих жен и детей, чтобы те не достались врагу на поругание — после чего покончили с собой.
После захвата Чженьцзяна английский флот продвинулся по Янцзы и бросил якоря у стен древней столицы — Нанкина. Его участь тоже казалась предрешенной. Но сюда спешно прибыл еще один родственник императора, уполномоченный им для ведения переговоров Ци-ин. И 26 августа 1842 г. был подписан Нанкинский мирный договор. Китай выплачивал по нему огромную контрибуцию — 21 миллион серебром в пересчете на американские доллары.
Для иностранной торговли открывались Гуанчжоу, Амой, Фучжоу, Нинбо, Шанхай — англичане могли постоянно проживать в них, туда могли свободно заходить британские военные корабли. Китайское торговое объединение Гунхан ликвидировалось, все негоцианты двух стран могли вести теперь дела напрямую. Таможенный сбор устанавливался в размере 5%. В дальнейшем такая небольшая его величина не позволяла китайскому правительству проводить патерналистскую политику — защищать продукцию китайских предприятий от нежелательного для них импорта. Гонконг переходил в вечное английское владение — особенно болезненный для китайского национального сознания пункт. О торговле опиумом ничего сказано не было, и она продолжала вестись так, как велась — полулегально, т. е. широко и бесстыдно.
Через год договор был дополнен. Англия получала статус «наиболее благоприятной державы»: если другие государства получали от цинского правительства какие-либо привилегии, они сразу же автоматически распространялись и на нее.
Вскоре подобные же соглашения с Китаем заключили США и Франция. Американцы настояли при этом на включении пункта о принципе экстерриториальности и консульской юрисдикции, а французы, как истинные католики, добились права на строительство храмов и на ведение миссионерской деятельности по всей Поднебесной.
Ближайшим следствием поражения в Первой Опиумной войне стал разгул пиратства у южных берегов — чтобы более-менее обуздать почувствовавших слабинку морских разбойников, понадобилось целое десятилетие.
Другие, более существенные последствия стали проявляться позже. Китай становился неравноправной периферией мировой капиталистической системы: сырьевым придатком, рынком сбыта, источником дешевой рабочей силы. А еще сложились условия для развития китайского национализма: ущемленное национальное чувство взывало об отмщении и противопоставляло китайцев людям других народов и культур в еще большей степени, чем недавняя великоханьская гордыня. Гордыня может быть снисходительной и великодушной, национализм, как форма озлобленности — никогда.
ЦИН: ВОССТАНИЕ ТАЙПИНОВ
Последствия западного вторжения стали одной из причин разгоревшейся вскоре гражданской войны — восстания тайпинов. Возможно, самой жестокой, самой кровавой гражданской войны в мировой истории. В любом случае — одной из них.