Китай. Большой исторический путеводитель: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А тут еще приключилось ЧП: на российскую сторону из Поднебесной перешло сразу семьсот монголов, и мандарины, изобразив по этому поводу негодование, свернули переговоры. Агента Ланга, оставленного Измайловым в Пекине для оказания консульской поддержки русским купцам, китайцы постарались побыстрее спровадить.

Тем не менее русско-китайская торговля в ближайшие годы была все же упорядочена, но велась она в форме несколько заадминистрированной. Раз в год на границу прибывал возглавляемый особо уполномоченным на то купцом русский караван с товарами — как казенными, так и взятыми у частных лиц, и происходил торг (эта торговля стоила жизни сибирскому губернатору князю Гагарину — он был повешен за махинации в особо крупных размерах).

Посольство Измайлова тоже принесло больше интересных впечатлений, чем реальной пользы. Но вскоре, в 1725 г. в Поднебесную отправился еще один чрезвычайный посланник — граф Иллирийский Савва Лукич Рагузинский-Владиславич, серб по происхождению. За этот короткий сравнительно отрезок времени скончались оба великих монарха. Петра на престоле сменила его супруга Екатерина I, а Канси — его сын Юнчжэн.

По пути в Поднебесную Рагузинский сделал остановку в Иркутске. Здесь он встретился с Лангом, несостоявшимся российским консулом в Пекине. Они вдвоем изучили карты, на которых была обозначена граница двух держав, установленная Нерчинским договором — и поняли, что это в значительной своей части белое пятно. В Иркутске находилось тогда четверо геодезистов, выполнявших по поручению Петра Великого работы по составлению карты сибирских провинций. Посланник, имевший еще и министерские полномочия, разделил их на две группы и отправил уточнять карты пограничного района. Собственно, согласование с китайской стороной государственных рубежей и являлось главной целью посольства.

Рагузинский ознакомился с состоянием расположенных близ границы крепостей и нашел его неудовлетворительным. В донесении, оправленном императрице, сообщалось: «Все пограничные крепости — Нерчинск, Иркутск, Удинск, Селенгинск — находятся в самом плохом состоянии, все строение деревянное и от ветхости развалилось, надо их хотя палисадами укрепить для всякого случая». Об обитателях Поднебесной он передал следующие добытые им сведения: «Китайцы люди неслуживые, только многолюдством и богатством горды, и не думаю, чтоб имели намерение с вашим величеством воевать; однако рассуждают, что Россия имеет необходимую нужду в их торговле, для получения которой сделает все по их желанию». Исполнив все намеченное на российской территории, Рагузинский продолжил путь в Поднебесную — чтобы, помимо прочего, не с чужих слов, а по личным впечатлениям постараться понять, кто такие китайцы и чего от них ждать.

В Пекине русский посол был принят богдыханом с почетом — «с большой отменностью против прежнего» (т. е. совсем не так, как предыдущие посланники). Но когда он занялся конкретной работой — уточнением границ совместно со специально уполномоченными на то министрами — ему пришлось вдоволь нахлебаться восточных хитростей. Партнеры сразу же предложили ему карты, на которых была изменена государственная принадлежность едва ли не половины Сибири — все земли вплоть до Тобольска оказались в пределах Поднебесной. На успех такого запроса мандарины, конечно же, не рассчитывали — просто сделали дальний закидон, чтобы обеспечить себе пространство для маневра. После нескольких бурно прошедших заседаний китайцы отступили до Байкала и Ангары, затем дело дошло вроде бы до конструктивного разговора — пусть у каждого будет то, что уже есть. Из таких соображений и набросали черновик соглашения. Но через два дня китайские переговорщики уведомили посла, что «говорили это от себя, и его тешили, а богдыхан не согласился» — якобы из-за жалоб монгольских владетелей на то, что после заключения Нерчинского договора русские силой отодвинули границу на несколько дней пути на юг. И опять предложили экспансионистский, мягко говоря, вариант — да еще и стали оказывать на Рагузинского и на всех членов посольства психологическое давление.

Посла то запугивали, то сулили ему несметные сокровища, а заодно стали ограничивать русским свободу передвижения и поить их соленой водой — отчего половина делегации свалилась в тяжком недуге. Но Рагузинский, верный слуга государыне и отечеству, в ответ на все притеснения заявил, что пусть хоть все перемрем — такого договора он не подпишет. Китайцы же сказали, что он «упрямец, а не посол», и на то только и годен, чтобы привезти подарки их богдыхану и забрать ответные для своей матушки-императрицы — то есть пригрозили срывом переговоров.

Разговор пошел на повышенных. Рагузинский заявил, что «Российская империя дружбы богдыхана желает, но и недружбы не очень боится, будучи готова к тому и другому». Китайцы поинтересовались, не собирается ли посол объявить войну. На что последовал ответ: таких полномочий не имею, «но если вы Российской империи не дадите удовлетворения и со мною не обновите мира праведно, то с вашей стороны мир нарушен, и если что потом произойдет противно и непорядочно, Богу и людям будет ответчик тот, кто правде противится».

Наконец, богдыхан распорядился: пусть посол и китайские министры отправятся в пограничный район, там все согласуют и подпишут договор.

Возможно, одной из причин такого относительно благополучного завершения пекинского этапа переговоров стало то, что Рагузинский, как опытный дипломат, сразу же занялся вербовкой «агентов» в стане противника. Сначала он наладил отношения с придворными иезуитами и завел с ними «цифирную» (шифрованную) переписку. Сами по себе они, кроме выполнения роли осведомителей и связных, многого сделать не могли — новый император Юнчжэн начал гонения на чужеземные религии и даже казнил нескольких своих сановников, принявших католичество. Но через них русский посол установил ценные контакты при дворе, в том числе с влиятельным вельможей Мо Си, который сообщал ему обо всех замыслах китайских министров и самого богдыхана и давал полезные советы (из ближайшего российского каравана Мо Си получил за свои услуги товаров на тысячу рублей, отцы-иезуиты — на сто).

20 августа 1727 г. на забайкальской реке Бурее русский полномочный посол и китайские министры подписали так называемый Кяхтинский договор — на условиях, которых добивался Рагузинский в Пекине. Наш дипломат и на этом этапе нашел себе ценного осведомителя — влиятельного монгольского князя, который держал его в курсе всех китайских дел. Но немалой долей успеха, по признанию Рагузинского, российская сторона была обязана тому, что наконец-то были приведены в порядок приграничные крепости, переброшен поближе к границе тобольский гарнизонный полк и выказали верность российскому престолу «ясачные иноземцы, бывшие в добром вооружении».

Кяхта — небольшая речка, на которой возникла одноименная слобода, впоследствии выросшая в город. Местность эта была объявлена зоной приграничной торговли, которая велась здесь долго и успешно. Рагузинский донес в Петербург о новых аферах с самозваными «посольскими» караванами. Сообщил также о мошенничестве русских сборщиков ясака, которые наиболее ценные шкурки черных соболей забирали себе, а сами очень ловко коптили обыкновенные желтые шкурки и сдавали в казну по высшей категории. Эти подделки отправлялись в Кяхту как казенный товар, но китайцы наметанным взглядом сразу определяли, что почем, и от того российской стороне были убыток и бесчестье. Сам же посол признался, что, как ни щурился — копченых соболей от подлинных отличить не мог.

Стараниями графа Иллирийского наконец-то была учреждена русская духовная миссия в Пекине. Только, чтобы не вызвать лишней зависти у инославных христиан, на которых в те годы были гонения, ее ранг был несколько понижен: возглавил ее не епископ Иннокентий Кульчицкий, а архимандрит иркутского Вознесенского монастыря Антоний (который сразу же стал жаловаться в Петербург, в Синод, что отец Иннокентий дал ему в помощники не иеромонаха, как было обещано, а белого священника — совершенного пьяницу).

За свои заслуги граф Иллирийский Савва Лукич Рагузинский-Владиславич был пожалован чином тайного советника и орденом Александра Невского.

В годы правления императрицы Елизаветы Петровны по инициативе сибирского губернатора Мятлева строились планы организации российского судоходства на Амуре — для доставки хлеба в отдаленные приречные поселки, на тихоокеанское побережье и острова, а также для дальнейшего изучения бассейна реки и ее притоков. Но поскольку Амур — река пограничная, требовалось согласие китайского двора. Император же Цяньлун обращенную к нему просьбу не уважил: «Хитрая Россия просит с почтением, да притом и объявляет, что уже для того плавания и суда приказано готовить. Чем дают знать, что, и не получа позволения, могут своим ходом идти».

Чувствуя недоверие, «хитрая Россия» тоже не позволяла себе благодушествовать — при матушке-Екатерине вдоль китайской границы было размещено одиннадцать полков.

И недалеки уже были те времена, когда не только на границах Поднебесной, но и в глубине ее территории очень многое будет происходить вопреки воле Сына Неба.

ЗАПАД — ЦИН: ДИПЛОМАТИЯ КАНОНЕРОК /ПЕРВАЯ ОПИУМНАЯ ВОЙНА/

Два из четырех правлений первых маньчжурских императоров были необыкновенно долгими. Канси и его внук Цяньлун правили по 60 лет. Ну, если быть совсем точными — внук не 60, а 59. Он оставил трон в 1796 г. не по причине естественной убыли сил, а добровольно передав власть — потому что, следуя своим конфуцианским убеждениям, ни в чем не хотел превзойти великого деда.

Китайцы, по столько лет, можно сказать поколениями жившие под эгидой все одного и того же императора, могли проникнуться чувством, что это нечто вневременное, неизменное. Тем более, что своего повелителя простому люду видеть не полагалось — когда по улицам проезжал императорский кортеж, запрещалось высовываться из окон. Нельзя было даже произносить его настоящее имя — вместо него употреблялся девиз правления. Иногда на стену Запретного города выходил глашатай и зачитывал высочайший указ, после чего совал его в клюв металлического феникса. Статуя спускалась на веревках вниз, декрет уносили к министрам — таким образом народ получал очередное руководство к жизни и деятельности. Жилось людям тогда сравнительно неплохо, вкусив по горло за свою долгую историю всяческих бед, китайцы вряд ли желали перемен. Так что императора можно было считать просто Сыном Неба — не вспоминая о том, что у него чужеземные корни.

Но все неплохое, так же, как и все хорошее, когда-нибудь кончается. А китайская история циклична, поэтому к концу XVIII в. стала вырисовываться примерно такая же картина, что и на предыдущих витках. Богатые становились еще богаче, многие в недавнем прошлом не богатые, но и не бедные становились их батраками или арендаторами (хорошо еще, если только должниками — хотя и в этом ничего хорошего). Нечистые на руку чиновники утаивали до половины налоговых сборов, а во время реконструкции защитных сооружений на Хуанхэ прикарманили 60% казенных сумм. Когда после смерти императора Цяньлуна арестовали его первого министра Хэ Шэня и сделали обыск у него на дому — оказалось, что присвоенное им равняется двум государственным бюджетам.

Огромных расходов требовали военные походы и охрана протяженных, как никогда, границ. Основной, поземельный налог правительство старалось не увеличивать, но выдумывались все новые дополнительные поборы. Но, опять же — алчная чиновная братия держала карман наготове. Когда ввели местный сбор для срочной переброски риса из бассейна Янцзы в Пекин — три четверти собранных сумм испарилось.

А тут еще на тех же посевных площадях расплодилась немереная тьма народа, и надо было все интенсивнее махать мотыгой, чтобы дети не остались голодными. Вот тогда-то люди все чаще стали вспоминать, что не только восьмизнаменная императорская гвардия, наделенная немалыми поместьями, не только большинство сановников, но и сам Сын Неба — чужаки-маньчжуры.

Приближалась пора больших народных восстаний. Верный признак был уже налицо — все больше людей подавалось в разбойники. На Юге в благополучных деревнях крестьяне для борьбы с бандитизмом стали создавать отряды самообороны и обносить свои деревни стенами наподобие крепостных.

Народные движения обычно идеологически вдохновлялись религиозными сектами и тайными обществами. Секты предвещали начало счастливой эры, которая наступит, когда явится Майтрейя — земное воплощение Будды. Тайные общества обогащали эту мистику пунктами о необходимости свержения маньчжурской династии и передачи Мандата Неба истинно китайскому императору.

Посвященные участвовали в сложных, проникнутых религиозным духом ритуалах. В них входило и воинское искусство ушу, основой которого было изучение приемов рукопашного боя. Особенно славилась школа кулачного искусства, созданная в буддийском монастыре Шаолинь (провинция Хэнань в Центральном Китае). Согласно преданию, своим рождением она обязана еще основоположнику чань-буддизма Бодхидхарме и являлась составной частью духовного совершенствования монахов. Вот некоторые постулаты: «заниматься боевым искусством и не заниматься внутренним свершением — значит, прожить жизнь впустую», «все приемы рукопашного боя не стоят одной частицы внутреннего свершения», «прежде чем учиться искусствам, познай ритуал; прежде чем заняться воинским делом, уясни, что есть добродетель». А среди важнейших практических установок есть и такая: «снаружи предстаешь мягким, внутри прячешь твердость. Все движения — как игла, спрятанная в вате». Были разработаны следующие пять комплексов упражнений: «комплекс дракона» — для укрепления духа, «комплекс тигра» — для укрепления костей, «комплекс аиста» — для укрепления семенной силы, «комплекс леопарда» — для укрепления жизненной энергии. «Старшеклассники» часами могли выполнять упражнения на торцах врытых в землю высоких столбов, на которых можно было стоять только одной ногой.

Во время маньчжурского завоевания шаолиньские монахи не пожелали признать чужеземного правления. Монастырь был окружен цинскими войсками и предан огню. Большинство его обитателей погибло. Народная молва гласит, что секреты кулачного искусства сохранили «пять старших братьев», которым удалось спастись из пожара. От возрожденного монастыря вело свое начало одно из самых авторитетных тайных обществ «Триады».