Я хотел спросить у Делайлы, как это в кино делается, но передумал. Понял, что не хочу знать. Хочу верить, что все благодаря любви. Сам знаю — звучит глупо. Конечно, на самом деле я не верил. Только хотел верить.
Танец закончился, и Делайла выключила фильм.
— Вот что такое любовь! — сказал я. — Вот от чего можно танцевать на стенах и потолке. От любви.
Делайла глянула на меня очень серьезно. Наклонилась в мою сторону, вроде собралась поделиться страшным секретом. И сказала громким шепотом:
— Не пытайся это повторить, сынок.
Я чуть не лопнул от смеха.
Когда отхохотался, встал и подошел к ее креслу. Большой прогресс, между прочим, потому что дрожь в мышцах и пустота внутри никуда не исчезли. Как и чувство, будто меня надраили наждаком. Я наклонился, крепко обнял Делайлу и поцеловал в щеку.
— Так, так, — сказала она. — Что бы это значило?
— Что я вас люблю! Вы мой самый лучший друг.
— Какой ты милый, милый мальчик. Принимаю комплимент. Ты ведь хотел сделать мне комплимент, верно? И плевать нам, что соперниц у меня не слишком много!
Я проснулся на диванчике Делайлы, ее самой не было.
За окном только начинало темнеть.
Я медленно сел и огляделся. Потом поднялся с диванчика и сделал пробный шаг. Я отдохнул и, похоже, чувствовал себя немного лучше. Я осторожно заглянул в спальню, но Делайлы и там не обнаружил. Дверь ванной была открыта, я окликнул Делайлу — она не отозвалась.
Я представления не имел, где она может держать бумагу для писем. И вообще — есть ли у нее хоть что-нибудь, на чем можно письмо написать. Теперь ведь, наверное, люди друг другу мэйлы шлют. Или просто звонят.
Но в углу гостиной я еще раньше видел небольшой стол с компьютером и принтером. Из принтера я и вытащил лист бумаги. Сложил его, с силой провел ногтями по складке и аккуратно разорвал на две половинки. Ручку найти не удалось, так что я воспользовался карандашом — Делайла оставила его на своих кроссвордах.
Я еще раз прочитал письмо бабушки Энни, хотя уже без проблем мог бы пересказать его наизусть.
А потом я написал ответ.
Дорогая бабушка Энни,
Большое спасибо, что не забыла про меня за столько лет. Спасибо за мамино фото и спасибо, что любишь меня.
Я не могу здесь оставаться. Больше не могу жить с отцом. Вообще-то я собирался подождать четыре месяца, когда мне исполнится восемнадцать, а потом уехать. Я объясню тебе, почему не могу так долго ждать.
Отец сказал мне, что мама умерла.
Я не хотел тебе про это говорить. Это так ужасно, что мне не хотелось, чтобы ты знала. Я же представляю, как тебе будет плохо, когда ты об этом узнаешь. Но теперь мне приходится тебе рассказать — иначе ты не поняла бы, почему я не могу подождать всего четыре месяца. Бабушка! Я должен отсюда уехать. Прямо сейчас.
Я хочу вернуться в Мохаве. Конечно, я тогда был маленький, но я очень хорошо помню Мохаве. Мне там очень-очень нравилось. И ветряные мельницы нравились, и звезды — они там такие яркие, и их очень много на небе. Помню горы на горизонте — они мне тоже нравились. Я даже жару любил. В Мохаве она другая, чем здесь: сухая, точно в духовке. От нее даже воздух дрожал и казалось, что горы вдалеке качаются. В Порт-Хьюниме наверняка тоже хорошо, но Мохаве я просто обожал. Можно мне приехать — если, конечно, я придумаю, как мне до тебя добраться? Ты не бойся, я сразу начну работать и постараюсь побыстрее снять какое-нибудь жилье. Но для начала мне надо куда-то приехать.
Я понимаю, что и так о многом прошу, но, бабушка, у меня к тебе еще одна просьба. Понимаешь, если я приеду, то не один. У меня есть подруга, девушка… вернее, женщина. Она немного старше меня. Только не надо ее за это судить, ладно? Ее зовут Мария, она очень тихая, хорошая.
Ты ее, конечно, не знаешь, но она тебе понравится. Обещаю. И она тебя полюбит. Прошу, разреши. Даже не знаю, что и делать, если ты не разрешишь.
Твой внук Себастьян.
Р. S. Большое спасибо за фотографию с ветряными мельницами. Я обещал показать ее Марии. Ты даже не представляешь, как ты уже мне помогла!
Делайла вернулась минут через двадцать после того, как я закончил письмо. Уже наступил вечер, но я не включил свет. Мир все темнел, темнел, темнел. И за окном, и в комнате.
Цокнув языком, Делайла включила весь верхний свет, и я заморгал, как новорожденный младенец.
— Сидишь, значит, в темноте. Чего это ты удумал, сынок? — спросила Делайла, но я знал, что это риторический вопрос. В отличие от отца, Делайла никогда не лезла мне в душу, выпытывая ответ. — Возьми-ка. — Она протянула мне маленький мешочек.