Этническая история Беларуси XIX — начала XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В целом же важнейшей причиной, тормозившей развитие украинского национального движения, стала модернизационная отсталость — исключительно низкий уровень охвата населения системой образования. По данным за 1856 г. доля учащихся в структуре населения в Волынской губернии составляла 0,23 %, в Подольской — 0,25 %, Полтавской — 0,44 %, Киевской — 0,5 %, Черниговской — 0,54 %, Екатеринославской — 0,92 %, в то время как в Лифляндской губернии — 4,62 % [151].

Развитие национального движения не оказало и не могло оказать существенного воздействия на состояние этнического самосознания не только на массовом уровне, но даже и на уровне относительно образованной части общества — священников. Материалы «Приходских списков» по Правобережью зафиксировали едва ли не полный набор этнонимов «Повести временных лет», в том числе полян (108 504 чел.), бужан (75 377 чел.), дулебов (12 904 чел.), древлян (196 900 чел.), хорват (17 228 чел.), тиверцев и угличей (8398 чел.). Не менее парадоксально и то, что численность поляков (466 685 чел.) превысила численность католиков (443 991 чел.). При этом к полякам было причислено 38 546 православных [88].

Развитие литовского национального движения также опережало белорусское, хотя и оно находилось на латентной стадии развития. В первой половине XIX в. появилось достаточно большое количество публикаций на литовском языке. Среди них едва ли не наибольшее значение имела публикация в 1818 г. поэмы К. Донелайтиса «Поры года», ставшей вдохновляющим примером возможности литературной обработки литовского языка. Л. Реза, осуществивший публикацию поэмы К. Донелайтиса, издал в 1825 г. первый сборник литовских песен — дайн. Собиранием и публикацией литовского фольклора занимался и Л. Луце-вич, считающийся первым этнографом Литвы [375, с. 214]. Большое значение имела деятельность ковенского епископа Й. Гед-ройца, способствовавшего формированию группы литераторов, происходивших главным образом из низших слоев жемайтий-ской шляхты. Именно в этом кругу сформировались первые элементы этнолингвистически детерминированной идеи литовской нации [398, с. 319]. Подобную роль позже сыграл другой ковен-ский епископ М. Валанчюс, хотя истинные цели и мотивы его деятельности определить достаточно сложно [398, с. 321]. Значительную популярность в это время приобрело творчество А. Страздаса, Д. Пошки, С. Станевичюса. Особо необходимо отметить издательскую деятельность В. Ивинскиса, опубликовавшего в 1846-1864 гг. 17 календарей, предназначенных для массового читателя [375, с. 213].

В отличие от Украины в Литве в значительно меньшей степени развивалась национально ориентированная историография на литовском языке. Она была представлена почти исключительно работами Ш. Даукантаса, кстати, ученика М. Бобровского и И. Даниловича. Эта особенность не случайна. Дело в том, что польскоязычные публикации по истории Литвы и Великого княжества Литовского, включая работы И. Даниловича, Ю. Крашев-ского, Т. Нарбута и многих других, как бы они не были связаны с историей Беларуси, в первую очередь, объективно «работали» на формирование литовского национального самосознания. Отметим, что, например, фундаментальный труд «Картина Литвы с точки зрения ее цивилизации с древнейших времен до конца XVIII века» (1844), автора которого И. Ярошевича нередко причисляют к белорусским «возрожденцам», на самом деле посвящен почти исключительно этнической Литве. Одного его было вполне достаточно для формирования позитивно окрашенного национального исторического мифа. Подобное значение, если не большее, имела романтическая литература и, в первую очередь, творчество А. Мицкевича.

Этносоциальная ситуация в Литве отличалась от белорусской по ряду параметров. Во-первых, это касается социальной структуры. Ее специфической особенностью в конце XVIII — первой половине XIX в. была чрезвычайно значительная по численности группа свободного населения. Согласно данным 5-й ревизии в Ко-венской и «литовской» части Виленской губернии общая численность его составляла свыше 100 тыс. чел., а удельный вес — 22 % от всего населения. Для сравнения на территории «белорусских» уездов Гродненской и Виленской губерний подобная категория населения насчитывала всего лишь около 9 тыс. чел., или 3 % от всего населения. При этом необходимо отметить, что, например, в Могилевской губернии эта категория была практически не представлена. На протяжении первой половины XIX в. численность свободного населения в Литве неуклонно снижалась. По данным 7-й ревизии оно составило 14,4 %, 8-й — 12,8 %, 9-й — 7,6 % и 10-й всего лишь 5,6 % населения [232, с. 77]. При этом свободное население переводили как в состояние казенных крестьян, так и крепостных. Характерен в данном случае пример известного историка и либерала М. Балиньского. С одной стороны, он посвятил ряд публикаций в «Dziennike Wilenskim» примерам прогресса в Великобритании как образца для подражании. Однако г»то мс п<> мешало ему перевести в состояние крепостных вольных людей своего собственного имения [232, с. 68-70]. В любом случае, положение вольного населения в Литве значительно ухудшилось. Это способствовало усугублению классово-этнического антагонизма, сыгравшего впоследствии существенную роль в развитии литовского национального движения.

Следующее различие касается изменения численности крепостных крестьян. В Литве и Беларуси в начале XIX в. удельный вес был примерно одинаков — соответственно 53,4 % и 57 % податного населения (1817 г.). Однако уже к 1834 г. численность крепостного населения в Литве уже сократилась до 49,6 % податного (46,7 % от всего населения), а в Беларуси возросла до 64,8 % [161]. По данным 10-й ревизии в Ковенской губернии крепостные составляли лишь 36,9 % населения [83, с. 94].

Не менее важно и то, что значительная группа литовцев (более 253 тыс.) проживала в Сувалкской губернии, входившей в состав Царства Польского [168]. По данным А. Риттиха литовцы составляли здесь 76,9 % населения, евреи — 12,8 %, немцы — 5,61 %, поляки — 3,94 %, русские (староверы) — 0,64 %. Характерно, что численность протестантов (23 047 чел.) несколько превосходила численность немцев (18 522 чел.), что позволяет предположить, что протестантизм был распространен среди небольшой части литовцев [168]. Личная зависимость крестьян здесь была ликвидирована еще в 1807 г. Неслучайно, что именно здесь отмечен один из наиболее ранних случаев участия в национальном движении крестьян, в частности М. Акелайтиса, издавшего в 1857 г. литовский букварь [375, с. 213]. Интересно, что по сведениям С. Александровича, М. Акелайтис планировал создание народного издательства для публикации литературы не только на литовском, но и белорусском языке, в том числе написанной В. Дуниным-Марцинкевичем и В. Коротынским [2, с. 21].

Наконец, большое значение имело и то, что многочисленная группа литовцев (в начале 30-х гг. их было около 200 тыс. чел., а через десять лет уже 253 тыс. чел.) проживала на территории Восточной Пруссии [58, с. 183]. Значительную часть их составляли протестанты, в том числе основатель новой литовской литературы К. Донелайтис. Местные условия давали больше возможностей для публикации литовских изданий. Однако переоценивать либеральность политического режима здесь не стоит. Литовцы в Восточной Пруссии подвергались интенсивной германизации.

Что касается этнической ситуации на литовских землях, то, согласно подсчетам М. Лебедкина в Ковенской губернии литовцы составляли 728 474 чел. (в том числе 307 686 литовцев и 420 788 жмудинов), или 80,4 % всего населения, евреи — 101 337 чел., или 11,1 %, немцы — 40 309 чел., или 4,7 %, поляки — 25 189 чел., или 2,78 % . Численность остальных групп населения была незначительна. Русские составляли 0,5 % населения, белорусы — 0,17 %, украинцы — 0,05 %, латыши — 0,27 %, татары — 0,04 % [88, с. 144]. По тем же данным в «литовской» части Виленской губернии был 256 261 литовец (в том числе значительная часть белорусов-«литвинов»), 56 790 поляков и 12 669 белорусов. Общая численность литовцев в Ковенской, Виленской-и_ Сувалкской губерниях на конец 50-х гг. не могла превышать 1238 тыс. чел., а вместе с Восточной Пруссией, по видимому, не более 1,5 млн чел.

Разделение этнических литовских земель фактически на три егиона, существенно различавшихся по характеру социально-политического устройства, не оказывало однозначно позитивного или негативного влияния на развитие национальной консолидации. К числу наиболее значимо тормозивших ее развитие факторов необходимо отнести исключительно слабое развитие горизонтальной социальной мобильности. Показательно, что удельный вес крестьян в городах Ковенской губернии — всего 0,6 % городского населения в 1858 г. был наименьшим среди всего рассматриваемого нами региона [208].

Первые признаки формирования латышского национального сознания обозначились в начале XIX в. К числу их проявления необходимо отнести поэтическое творчество И. Хертманиса. В 1824 г. было основано Латышское литературное общество, а в 1830-х гг. началось издание еженедельной газеты «Latviesu avizes» на латышском языке. За всеми этими событиями стояла материальная поддержка и непосредственная организационная деятельность немецких патронов. Однако значение, например газеты, было куда большим, чем этого хотели издатели. Главное, что благодаря ей была решена проблема пригодности латышского языка для массовой коммуникации [378, с. 215]. Латышские писатели той поры придерживались точки зрения, что восходящая социальная мобильность неизбежно должна означать германизацию.

Представители следующего поколения латышских активистов, в большей части крестьяне; по происхождению, ипиротип, считали, что не немецкий, а латышский язык может и должен обеспечить кратчайший путь к образованию. В 1856 г. была основана собственно латышская газета «Majas viesis». Ведущими фигурами национального движения стали К. Вальдемарс, собиратель и издатель латышских дайн К. Бароне, Ю. Алунус. В начале 60-х гг. было констатировано, что «латыши пробудились», однако это касалось лишь части интеллигенции, а не народа в целом.

Значительным препятствием на пути национальной консолидации стало наличие четко очерченных регионов, население которых отличалось не только особенностями традиционной культуры и языка, но, что самое главное, достаточно отчетливо проявлявшимся самосознанием. К этому необходимо добавить достаточную сложность конфессиональной структуры латышей. По данным А. Риттиха, в 60-х гг. в Курляндии и «латышской» части Лифляндской губернии 90,7 % латышей составляли лютеране, 3,5 % — католики и 5,7 % — православные [167]. Если к этому добавить около 150 тыс. латышей-католиков, проживавших в так называемых «инфлянтских» уездах Витебской губернии (Дина-бургском, Люцинском и Режицком), то доля католиков среди латышей составит почти 18 %. Таким образом, латыши были более поликонфессиональны, чем, например, украинцы и белорусы. Особого внимания заслуживает довольно значительная численность латышей-православных — около 50 тыс. чел. Их появление было результатом спонтанного движения, охватившего в 40-50-х гг. ряд уездов Лифляндии. Поводом его стали распространенные среди крестьян наивные представления, что выраженная таким образом лояльность поможет им получить землю при посредстве русских властей [378, с. 23].

По данным, обобщенным А. Риттихом, на территории «латышской» Лифляндии и Курляндии латыши насчитывали 855 тыс. чел., или 79,5 % населения, немцы — 101 тыс. чел., или 9,4 %, евреи — 39 тыс. чел., или 3,7 %, русские — 34 тыс. чел., или 3,1 %, эстонцы — 14 тыс. чел., или 1,3 %, поляки — 13 тыс. чел., или 1,2 %, литовцы 12 тыс. чел., или 1,1 %, белорусы — 4 тыс. чел., или 0,38 % [167].

Вместе с тем ряд факторов содействовал развитию национальной консолидации латышей. Среди них едва ли не наибольшее значение имела ликвидация личной зависимости крестьян в Лиф-ляндской и Курляндской губерниях в 1816-1819 гг. и обретение крестьянами прав на владение землей в 50-х — начале 60-х гг. [378, с. 5]. Одним из результатов этого стала достаточно заметная горизонтальная мобильность: в 1858 г. в городах Лифляндии крестьяне составляли уже 15,7 % населения. При этом в 60-х гг. в Миттаве латыши составляли 22 % населения, а в Риге — почти четверть жителей [401, с. 128].

Вплоть до середины XIX в. эстонцы, среди которых подавляющее большинство составляли крестьяне, называли себя «maarahvas», что было практически полным эквивалентом белорусского «тутэйшыя». Немцев же обозначали собирательным «saks», при этом к ним относили всех не крестьян, а также тех эстонцев, которые умели писать и читать [380, с. 292]. Все это было следствием того, что, также как в Латвии, переход из крестьянского в другие сословия означал неизбежную германизацию.

Вместе с тем уже в 20-е гг. эстонцы-студенты Дерптского университета перестали скрывать свое происхождение и начали признавать его публично. В 1838 г. врач, преподаватель эстонского языка в университете Ф. Фельман основал эстонское научное общество. Его целью было собирание фольклора и издание эстонской дидактической литературы. Среди наиболее значимых результатов — публикация Ф. Крейцвальдом эпоса «Калевипоег» (1857-1861 гг.), ставшего одним из краеугольных камней эстонского национального самосознания. В 1856 г. были основаны две эстонские газеты. Характерно, что при этом даже лидеры эстонского движения, например, Ф. Фельман, не видели в своей активности собственно национального содержания, считали, что формирование самостоятельной эстонской нации не имеет перспектив, а германизация неизбежна [380, с. 295].

Возникновению эстонского движения во многом способствовала этносоциальная ситуация, которая значительно отличалась от всех остальных регионов. Эстонцы составляли абсолютное большинство населения — 94,4 % от общего числа 750 тыс. чел. и были почти исключительно крестьянами [167]. Немцы составляли всего лишь 2,5 % населения. Экономически доминирующий класс землевладельцев, фактически состоящий из одних немцев, был исключительно малочисленным (в Эстляндской губернии в 1858 г. — 1,3 % населения). Отличительная особенность Эстонии — почти полное отсутствие евреев — всего около 0,1%. Среди остальных этнических групп следует отметить русских (2,6 %), поляков (0,1 %). Таким образом, предельная простота этносоциальной структуры, фактическая тождественность этнической и социальной принадлежности позволяла наилучшим образом отразить конфликт социальных интересов в национальной форме. До отмены личной крепостной зависимости помещичьи крестьяне составляли 78 % податного населения, казенные — 13,2 %, находившиеся в церковной собственности («пасторские») — 1,4 %, вольные — 3,3 %. Иными словами, ситуация была во многом схожей с белорусской конца 50-х гг. Отличие составлял достаточно высокий уровень горизонтальной мобильности: к 1858 г. крестьяне составляли уже 10,25 % городского населения Эстонии. Добавим и относительно высокий уровень развития системы образования. В 1856 г. в Эстляндской губернии учащиеся составляли 3,26 % населения, что примерно в 10 раз превосходило аналогичный показатель Минской губернии. Особенностью конфессиональной структуры являлось то, что к концу 60-х гг. свыше 83 тыс. эстонцев (11,8 % всех эстонцев) были православными. Возникновение этой группы было вызвано теми же причинами и протекало при тех же обстоятельствах, что и среди латышей.

Словаки не случайно выбраны из ряда народов центральной части Центрально-Восточной Европы в качестве объекта сравнения. Их этническая судьба во многом напоминает белорусскую. После гибели Великоморавского государства, в X-XI вв. словацкие этнические земли вошли в состав Венгрии и впоследствии не обладали какой-либо формой территориальной автономии. Это привело к мадьяризации социальной элиты, особенно в XVI в., когда в Словакии укрылось от турецкого нашествия значительное количество венгерских дворян.

Стартовые условия белорусского и словацкого движения, тем не менее, значительно отличались. Это касается и политической и социальной ситуации. Как уже отмечалось выше (в разделе об украинцах Восточной Галиции), благодаря реформам Марии-Тере-зии и Иосифа II модернизационные процессы в Словакии развивались значительно быстрее, чем в Беларуси. Это касается и личной свободы крестьян, и развития системы внесословного образования. Последнее неизбежно ставило вопрос о языке преподавания и предусматривало создание массовой социальной группы — учителей, способных этот вопрос поставить. Особенности образовательной реформы закрепляли тесную связь системы образования и церкви, что превращало священников в главную движущую силу национального движения в эпоху его становления. К этому необходимо добавить, что уже в конце XVIII в. около 12 % населения проживало в городах. Городское население было чрезвычайно пестрым в этническом отношении, однако в Словакии, в отличие от Беларуси, доля еврейского населения в городах была незначительной. Характерной особенностью социальной структуры (подобной на белорусскую) стало наличие многочисленной прослойки безземельной, или как ее называли «босоногой» шляхты, мало чем отличавшейся от крестьян, но пользовавшейся личной свободой и сословными привилегиями [332, с. 38]. Другая схожая черта — конфессиональное разделение, часть словаков (до 25 %) стала протестантами в ходе гуситской реформации, остальные были католиками.

Ассимиляция социальной элиты, также как в Беларуси, не была окончательной. Значительная часть ее сохраняла региональное сознание. При этом достаточно рано, уже в первой половине XVIII в., ее представители, например Ян Балтазар Магин, выдвигали идею политического равноправия словаков и венгров в рамках венгерской политической нации [370, с. 134]. Уже в это время появляется очерк словацкой грамматики Даниела Крмана [370, с. 72]. А в начале 60-х гг. Адам Коллар обратился с призывом к словакам не быть безразличными к своей национальности и языку [370, с. 135]. В целом словацкое движение возникло значительно раньше и развивалось значительно более интенсивно, чем белорусское. Так, в 1792 г. было основано Словацкое научное общество. В его деятельности в той или иной степени принимало участие свыше 240 чел., по большей части священники (77 % участников), в том числе протестантские священники составили 33 %, а католические — 44 % всех активистов [358, с. 101]. Конфессиональные различия чрезвычайно сильно повлияли на развитие национального движения. Среди протестантов со времен реформации в качестве литературного закрепился чешский язык. В 1787 г. католический священник А. Бернолак осуществил кодификацию собственно словацкого языка на основе западнословацкого диалекта. Этот язык позднее под названием «бернолаковщина» и получил признание среди словаков-католиков, главным образом священников [200, с. 199]. В 20-30-х гг. XIX в. Ян Коллар и Павел Шафарик (дети протестантских священников) попытались создать единый чешско-словацкий язык для обоих народов [332, с. 45]. «По сути это была довольно искусственная литературно-письменная формация, полученная в результате целенаправленной модификации чешского языка в сторону его сближения с народно-разговорным словацким языком ...» [200, с. 198]. При этом для Я. Коллара лично главным было не столько возрождение словаков, сколько славян в целом. Это лингво-идеологическое противоречие было разрешено Лю-довитом Штуром, создавшим в 1843-1844 г. новую грамматику словацкого языка. На ее основе в 1845 г. стала издаваться первая словацкая газета «Slovenskje narodnje novmi», характерно при этом, что выпуск первого номера отмечался в Братиславе и ряде других городов как праздник [200, с. 201]. Показателем достаточно высокого уровня развития словацкого национального движения стали события 1848 г., когда не только впервые была сформулирована национальная политическая программа, но были созданы национальные повстанческие формирования и формально провозглашена независимость Словакии [370, с. 231]. В 1861 г. активистам словацкого движения удалось собрать представительный национальный съезд (до 3 тыс. участников), потребовавший автономии в составе единого венгерского государства. Однако ни в первом, ни во втором случае политические устремления национальных лидеров практически не нашли сколько-нибудь массовой поддержки.

В первой половине XIX в. народы Центрально-Восточной Европы вступили на путь национальной консолидации. Хотя нигде эти процессы не получили массовой поддержки, диапазон их манифестаций был чрезвычайно велик: от собирания фольклора и первых опытов литературной обработки народных диалектов до формулирования национально-политических программ. Сравнивать их интенсивность не представляется вполне корректным. Только на первый взгляд уровни развития белорусского и эстонского движений, или украинского и словацкого были одинаковы. Все дело в том, что артикуляция этничности в каждом отдельном случае была вызвана достаточно случайным воздействием разнородных факторов. Так, эстонское движение имело куда больше шансов на развитие, чем литовское или белорусское, но реализованы они не были. Степень воздействия политического фактора была ограничена по той простой причине, что, вследствие низкого уровня модернизации, ни политические движения, ни государства не имели эффективных средств воздействия на массовое сознание. Куда большее значение имело лишенное какой-либо закономерности наличие попросту талантливых личностей в сочетании с хотя бы минимальной возможностью восходящей социальной мобильности.

ГЛАВА 4

ЭТНИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ НАРОДОВ ЦЕНТРАЛЬНО-ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЫ (1860-1890-е гг.). СРАВНИТЕЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

В отличие от предыдущего периода, когда темпы развития национальных процессов у различных народов восточной части Центрально-Восточной Европы во многом определялись случайным набором детерминант, во второй половине XIX в. ситуация становится более определенной. На первое место выходят значение уровня модернизации и воздействие политического фактора, которые заслуживают детального анализа.

Под модернизацией, применительно к изучаемой эпохе, понимается процесс перехода от традиционного к индустриальному (модерному, современному) обществу. Его интенсивность отражает ряд индикаторов, включая экономическое развитие, распространение грамотности, горизонтальную и вертикальную социальную мобильность и т. д. На наш взгляд, именно этот фактор в наибольшей степени обусловил специфику этнической истории Беларуси второй половины XIX — начала XX в. Важнейшую роль сыграл уровень социально-экономического развития. Последнее время, в эпоху господства постмодернистского дискурса, такие утверждения, почти что в марксистском духе, воспринимаются едва ли как что-либо не совсем приличное. Не случайно в монографии Р. Радзика такой фактор как предмет анализа вообще отсутствует. Наше внимание к этим сюжетам не является результатом полученного в прошлом марксистского, в своей основе, образования, ни стремлением каким-то образом реабилитировать эту методологию. Учет социально-экономических факторов является составной частью модернистского подхода к исследованию генезиса наций и национализма. Но главное даже не в этом. Главное, что этот фактор, в принципе, «срабатывает», что будет продемонстрировано ниже. Его анализ позволяет протестировать эпистемологическую ценность не только модернистского, но и других подходов к исследованию интересующей нас проблемы: почему трансформация народов в национальные общности происходила с различной интенсивностью и различными результатами.

Главное, что нас интересует, не социально-экономическое развитие Беларуси как таковое, а его относительный уровень. Как ни парадоксально, несмотря на то, что именно эти вопросы традиционно получали наиболее детализированное освещение в советской историографии истории Беларуси, они так и не были решены. Естественно, что практически все исследователи в той или иной степени отмечали отставание Беларуси от некого общероссийского уровня. Историографический анализ этих оценок сам по себе был бы очень интересен. Не вдаваясь в подробности, хотелось бы отметить колебание, если не шараханье позиций в диапазоне от представления Беларуси в виде отсталой окраины Российской империи (что позволяло впечатляюще демонстрировать достижения по сравнению с пресловутым 1913 г.) до эйфории от ударных темпов индустриального развития в 1860-1890-х гг., превосходивших, якобы, «ведущие страны Западной Европы и США» [21, с. 134] (что позволяло успешно опровергать «советологические» инсинуации об отсутствии предпосылок и, следовательно, об экспорте в Беларусь социалистической революции). Вместе с тем вопрос об уровне развития Беларуси по сравнению с другими регионами европейской части России даже не был поставлен. Не лучше обстоит дело и с оценками внутри регионального развития, над которыми до сих пор довлеют, как не подлежащие никакому обсуждению, положения раннего В. И. Ленина о преобладании капитализма на западе Беларуси и о феодально-крепостнических пережитках на востоке.

Предлагаемый анализ уровня социально-экономического развития Беларуси основан на одном, но чрезвычайно информативном источнике — материалах «Торговли и промышленности европейской России по районам», подробная критика которого содержится во введении. Вопрос об использовании других источников по экономической истории, конечно, уместен, но в этом случае их анализ потребовал бы отдельного исследования. «Торговля и промышленность...» достаточно репрезентативна и едва ли другие источники позволили бы представить существенно иную картину. Однако, что наиболее ценно, данные «Торговли и промышленности...» почти что синхронны базовому источнику информации по этническому, социальному, конфессиональному составу населения, его образовательному уровню и т. д. — переписи 1897 г., что позволяет составить целостную картину развития модернизационных процессов в восточной части Центрально-Восточной Европы.

Напомним, что данные «Торговли и промышленности...» содержат информацию о торгово-промышленном обороте в границах определенных регионов. Эти данные были пересчитаны таким образом, чтобы в территориальном отношении они приблизительно соответствовали современным территориям государств восточной части Центрально-Восточной Европы (табл. 5).

Приведенные данные не идентичны современным экономическим показателям, например стоимости валового национального продукта на душу населения. Составители «Торговли и промышленности...» характеризовали его как показатель потребительской силы местности. Лучше его характеризовать как индекс деловой активности, характеризующий уровень развития товарно-денежных отношений и, следовательно, модернизации. Низкие (точнее самые низкие) показатели Беларуси не могут не удивлять, тем более что разница с лидером той эпохи — Латвией, кратна восьми. Разница с наиболее развитым регионом европейской России — Московской промышленной полосой была еще большей: 12 раз, при его показателе 303,2 руб. на душу населения. По мнению составителей «Торговли и промышленности...» Полесская полоса, куда была включена Беларусь (за исключением Гродно и Бреста), Литва и часть Волынского Полесья с показателем 22,3 руб. была самой слабой, в том числе по сравнению с Центральной хлеботорговой полосой России с показателем 37,3 руб. и даже Северной лесной полосой (Архангельская и Олонецкая губернии) с показателем 32,4 руб. Не менее разительны контрасты в сравнении совокупного торгово-промышленного оборо-та\ который в Беларуси с населением 6,6 млн чел. составлял всего 172 380 тыс. руб., а в одном Рижском экономическом районе с населением 377 тыс. чел. — 252 967 тыс. руб. Естественно, что автору потребовалось определенное мужество (что придется проявить и читателю), чтобы признать, что Беларусь не просто отставала, а была наименее развитым регионом европейской части Российской империи. Однако вне контекста этих фактов едва ли представляется возможным объяснить и другие модернизационные показатели Беларуси на рубеже XIX-XX вв., равно как и особенности ее этнической истории. На наш взгляд, польская историография и в этом плане дает хорошие примеры адекватного восприятия прошлого. С точки зрения данных «Торговли и промышленности...» Польша, или точнее та ее часть, которую тогда официально именовали «Привислинский край», выглядела не так уж и плохо — 100,6 руб. на душу населения, но А. Хвалба характеризует ситуацию в развитии промышленности следующим образом: «Едва ли не вся промышленность была локализована на территории, составляющей 7 % поверхности Королевства. Однако без этих двух губерний (Варшавской и Петрковской. — 77. Т.) промышленность Королевства имела бы такой же уровень, как и в беднейших балканских государствах» [341, с. 366, 367].