Этническая история Беларуси XIX — начала XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Создание учительских семинарий, призванных обеспечить систему народного образования кадрами лояльных власти преподавателей, при всех своих негативных сторонах создавали определенные условия для существования вертикальной социальной мобильности.

В целом, политика российской администрации может быть охарактеризована как стремление превратить католика в православного или, по меньшей мере, в белоруса. Конечной ее целью было «слияние племенных разновидностей населения и объединение этого населения с населением великорусским» [116, л. 49]. Однако реальные ресурсы проведения этой политики, в первую очередь возможность использовать систему образования, были чрезвычайно ограничены вследствие неразвитости последней. Российская администрация, естественно, противодействовала собственно национальным попыткам артикуляции белорускости, в том числе в закреплении белорусского языка в литературе. Именно на это был направлен запрет на издание белорусской литературы латинским шрифтом (1858 г.), избирательно распространявшимся, как в случае с М. Косич, и на издания гражданским (кириллическим) шрифтом. Однако очевидно, что относительно незначительное число публикаций на белорусском языке объясняется в первую очередь не ограничительной политикой российской администрации, а чрезвычайно узким кругом тех, кто реально желал или даже потенциально мог желать их писать и издавать.

Куда большее тормозящее воздействие на процесс формирования белорусской нации оказывали мероприятия российской администрации, преследовавшие иные, нежели непосредственно национальные, цели. Имеется в виду, например, чрезвычайно жесткое, не имеющее аналогов в большинстве других регионов Центрально-Восточной Европы, ограничение общественной активности, выражавшееся в длительном сохранении фактически чрезвычайного положения, и, что еще более важно, отсрочка реформы самоуправления — введения земств — вплоть до 1912 г. Все это не могло не отразиться на формировании специфического типа «социального капитала», особенностями которого стало слабое развитие традиций и навыков организованной социальной активности.

Подчеркнем еще раз — политика российской администрации не может быть понята однозначно. С одной стороны, она препятствовала формированию и распространению национального движения, с другой — именно она «конструировала» белорусскость, создавала «воображаемую» Белоруссию. И без этого этапа формирования белорусского проекта будущая национальная Беларусь едва ли имела бы шансы на возникновение.

Амбивалентность национальной политики российской администрации рельефно проявляется в феномене «западно-русизма», который хотя и был непосредственно связан, но, все же, не был ей тождественен. Репринтное издание монографии А. Цвикевича, а также ряд других публикаций делают излишним подробное описание этого явления. При этом в отличие от А. Цвикевича, настойчиво и эмоционально демонизировавшего «западно-русов» как важнейших противников белорусского национального возрождения, в ряде относительно недавних публикаций, авторов которых едва ли можно заподозрить в отсутствии национального патриотизма, наблюдается несколько более терпимое к ним отношение. Так, О. Латышонок предлагает, и не без основания, рассматривать «западно-русизм» как пророссийски ориентированную форму регионального самосознания, аналогичного пропольс-кой «краевости» [367, с. 35-39]. Е. Миранович характеризует М. Кояловича как сторонника введения белорусского языка в официальную сферу, проведения радикальной земельной реформы и отмечает большую популярность идеи «западно-русизма» среди православных, составлявших до 70 % населения Беларуси. «Западно-русизм», с его точки зрения, стал причиной вычленения белорусской идеи из польского культурного контекста и в значительной степени повлиял на формирование белорусской национальной идеологии в конце XIX в. [102, с. 9, 10]. 

Нам же хотелось подчеркнуть закономерность появления «западно-русизма» с точки зрения распространения пророссийских ориентации среди народов Центрально-Восточной Европы во второй половине XIX в. Схожесть и взаимосвязь «западно-русизма» и «малороссийства» обстоятельно рассмотрел в специальной публикации Ю. Барабаш [16, с. 95— 119]. Сильное «москвофильс-кое» движение существовало в Восточной Галиции. Как отмечает Я. Грицак, в 1870-1880-х гг. собственно украинские национальные организации с трудом выдерживали с ним конкуренцию [38, с. 75]. Сильные пророссийские настроения, включавшие идеализацию России, ее правителей и надежды на освобождение из-под венгерского господства с их помощью, были характерны, наряду с панславистским энтузиазмом, для среды словацких националистов этого же периода [384, с. 45; 401, с. 81].

Одно из самых парадоксальных явлений этой эпохи — русофильская тенденция в развитии латышского национального движения. Особенно она была характерна для настроений К. Вальдемарса и К. Безбардиса и нашла отражение на страницах влиятельных латышских изданий «Baltijas Vestnesis» и «Baltijas Zemkopis». Лидеры этого направления считали целесообразным проведение более масштабной русификации Латвии, не видя в этом серьезной угрозы, так как русский народ, с их точки зрения, отличается терпимостью к другим культурам. Русский язык, как считал К. Вальдемарс, должен был стать вторым языком латышей. Он подчеркивал, что русскоязычный латыш не является потерей для нации. Необходимость более интенсивного внедрения русского языка и культуры объяснялась этногенетическим родством латышей и русских. Не удивительно, что эти идеи были с симпатией встречены в российском обществе, что обусловило интенсивные контакты латышских национальных лидеров, так же как и «западно-русов», с русскими славянофилами [401, с. 130, 131; 378, с. 221]. Пример русских славянофилов побудил в 1870-х гг. Ф. Бривземниекса к собиранию и публикации фольклорных произведений с целью пробуждения национального самосознания. Характерно, что и публикации латышских дайн он осуществил на основе кириллического алфавита [378, с. 243]. Русофильские настроения не были только уделом узкого круга национальных активистов, о чем свидетельствует, например, то, что в 1874-1894 гг. в Лифляндии более 11,5 тыс. чел. перешли в православие [378, с. 233]. Аналогичное направление существовало и в эстонском национальном движении. Характерно, что его лидеры С. Якобсон и Й. Кёлер поддерживали личные связи с К. Валь-демарсом [380, с. 299]. По мнению С. Якобсона, в отличие от немецкого влияния, принесшего несчастье эстонцам, российская власть принесла эстонцам много пользы. С точки зрения М. Валь-денберга именно русофильское течение пользовалось наибольшей популярностью среди эстонской общественности в 1870-1880-х гг. [401, с. 138].

Риторика латышских и эстонских русофилов вне всякого сомнения напоминает сочинения «западно-русов». И это абсолютно неудивительно. Буквально каждое национальное движение в Центрально-Восточной Европе перед лицом непосредственного противника стремилось заручиться поддержкой мене угрожающей, как это могло показаться, силы. Естественно, русофильство в Прибалтике и «западно-русизм» в Беларуси далеко не одно и то же. Так же как и не сопоставимы фигуры, например, М. Коялови-ча и К. Вальдемарса. Русофильство латышей было куда более национальным, чем «западно-русизм» по-белоруски этничным. Однако и преувеличивать это также не следует, если учесть, что, с одной стороны, во второй половине XIX в. ни латыши, ни эстонцы еще не ставили вопрос о какой-либо форме даже автономии, а, с другой стороны, что «западно-русизм» был представлен не только действительно одиозными фигурами типа К. Гаворского, но такими личностями, как И. Носович, Е. Романов, Е. Карский, без которых формирование белорусской национальной идеи едва ли было бы возможным.

В данном случае необходимо отметить, что вообще грань между «западно-русской» и собственно белорусской национальной позициями применительно к 1870-1890-м гг. провести достаточно сложно. Поляризация эта произошла значительно позже — во второй половине 1900-х гг., когда белорусское национальное движение стало заметной политической и культурной силой.

Вне всякого сомнения, что во второй половине XIX в. именно активность «западно-русов» в первую очередь способствовала артикуляции белорусской этничности. Достаточно упомянуть такие, и по сей день впечатляющие своим объемом и содержанием публикации, как «Словарь белорусского наречия» (1870) И. Но-совича, «Обзор звуков и форм белорусского языка» (1885) и «К истории звуков и форм белорусской речи» (1893) Е. Карского, «Материалы для изучения быта и языка русского населения Северо-Западного края» (1887-1893) П. Шейна, первые пять выпусков «Белорусского сборника» Е. Романова, «Очерки простонародного житья-бытья в Витебской Белоруссии» (1895) Н. Никифо-ровского и т. д. Добавим к этому реализацию в буквальном смысле грандиозных проектов публикации исторических документов — 26 (из 39) томов «Актов, издаваемых Виленской комиссией для разбора древних актов» (1865-1899), 11 (из 14) томов «Археографического сборника документов, относящихся к истории Северо-западной Руси» (1867-1890), 15 томов «Актов, относящихся к истории Южной и Западной России» (1863-1892).

Примечательно, что некоторые ученые рассматривали и целенаправленно использовали свою научную деятельность как средство формирования белорусской идентичности. Среди них нужно отметить поистине титаническую активность Е. Романова, стремившегося «открыть миру душу белоруса» и утверждавшего, что он «горы книг издал для белорусов и разбудил у них самосознание» [15, с. 133, 276]. Самосознание это для него означало способность противостоять польскому влиянию. «Полнофобия» Е. Романова, однако, была направлена не столько против поляков, как таковых, сколько против «ренегатов, которые изменили своему народу» [15, с. 276]. Поэтому он считал, что задача его отчасти выполнена, так как «ожившая Белая Русь шлет ... проклятия на голову низких предателей» [15, с. 97, 98]. Вместе с тем Е. Романов призывал молодежь «следовать примеру польских масс При-вислинского края» в экономической сфере путем организации кооперативов, товариществ и т. д. [94, с. 43]. На наш взгляд вполне можно согласиться с точкой зрения И. Марзолюка, характеризующего Е. Романова скорее как белорусского патриота, чем «западно-руса» [94, с. 37-45].

Собирание фольклора и этнографических сведений становилось если не массовым, то достаточно распространенным явлением. Интересным в этом отношении представляется анализ корреспондентской сети, организованной П. Шейном. По далеко не полным данным (отсутствуют данные по Гродненской губернии) в ней было задействовано 86 чел. При этом крупнейшую группу из числа указавших род занятий (66 чел.) составили учащиеся (45 чел.), преимущественно семинаристы, реже гимназисты и студенты. Менее значительным было участие учителей (16) и чиновников-писарей (5). Большая часть корреспондентов была сосредоточена в Минской губернии — 43 чел., в Виленской — 28, Витебской — 8, Могилевской — 7 [257-294]. Собирание произведений фольклора и этнографических материалов, вне всякого сомнения, способствовало пробуждению общего этнического, а нередко и собственно национального самосознания.

В целом же «западно-русизм» второй половины XIX в. сыграл роль первого этапа «этнографической» фазы, характерной для большинства народов Центрально-Восточной Европы. Это был этап накопления эмпирического материала, но без него национально-политические проекты начала XX в. едва ли были бы возможными.

В 1897 г. население Беларуси составило 6 493 550 чел. Необходимо отметить, что по сравнению с 1858 г. численность населения возросла более чем в два раза. При этом десятилетие 1887-1897 гг. стало периодом наиболее интенсивного роста численности населения, носившего в отдельных районах характер демографического взрыва. Если в среднем численность населения возросла на 36 %, то в Оршанском уезде — на 60 %, Мстиславском — 56 %, Речицком — 57 %. Подобная ситуация в целом была характерна для востока и Центрального и Восточного Полесья [158, 205].

Численность населения, признавшего родным языком белорусский, достигла 4 756 637 чел. (73,2 %). При этом необходимо учитывать, что среди них было 795 иудеев и 1482 мусульманина. Удельный вес православных среди белорусов увеличился на 3,7 % (до 88,6 %), католиков соответственно снизился до 14,0 %. Белорусский язык родным признали 8698 староверов (13,4 % всех староверов в Беларуси) и 409 лютеран. Подавляющее большинство белорусов составляли крестьяне (по сословному принципу) — 92,1 %, мещане — 5,7 %, духовенство — 0,17 %, потомственные дворяне — 1,6 %, личные — 0,14 %. Городская община белорусов насчитывала 107 тыс. чел. Соотношение католиков и православных среди белорусов-горожан было таким же, как и в целом. Вместе с тем удельный вес потомственных (3,2 %) и личных (2,2 %) дворян здесь был заметно выше. Крестьяне составляли 44,8 % всех белорусов-горожан, мещане — 46,3 %. Уровень грамотности в городах у белорусов (36,4 %) был почти в три раза выше среднего.

Среди подавляющего большинства белорусов по-прежнему были широко распространены конфессионимы «русские» и «поляки», а жители западного региона нередко именовали себя «тутэйшими». Самоназвание «белорусы» было уже повсеместно известно, а региональные и локальные самоназвания типа «литвины», «чернорусы» не фиксировались официальной статистикой. Однако необходимо учитывать, что большинство «переписных» белорусов были названы таковыми по формально лингвистическому принципу. С определенной долей уверенности можно говорить о сознательном выборе этничности лишь тех 642 тыс. белорусов, которые были грамотными (13,5 % всех белорусов). Необходимо учитывать существование большого разрыва грамотности мужчин и женщин. Среди женщин-белорусок она не превышала 5 % . В то же время среди мужского белорусского населения уровень грамотности в среднем доходил до 26 %, а в Гродненском уезде, например, составлял 36 %. Если принять уровень грамотности в данном случае за показатель уровня развития артикулированности идентичности, то наиболее четко она была выражена среди белорусов Лидского, Диснянского, Ошмянского, Вилейского, Гродненского, Волковысского, Слонимского, Новогрудского, Слуцкого и Минского уездов. Здесь было сосредоточено более половины грамотного белорусского населения, хотя проживало только 30 % всех белорусов.

Общая численность украинцев (в том числе и полешуков) достигла 311 146 чел. (4,8 % всего населения). Более 95 % из них (296 тыс. чел.) проживали на территории Западного Полесья. Удельный вес этой группы несколько увеличился (до 0,5 %). Православные составляли абсолютное большинство (97 %) украинцев, католики — только 2,4 %, обращает на себя достаточно значительное число лютеран — 1703 чел.,или 0,5 % всех украинцев. Украинцы были почти исключительно сельскими жителями, только 1,8 % их (5623 чел.) проживало в городах. Соответственно 97,4 % украинцев составляли крестьяне, мещане — 2,1 %, потомственные дворяне — 0,21 %, личные — 0,09 %. Обращает на себя внимание более высокий, чем у белорусов уровень грамотности — в среднем 15,7 %, в городах — 45,2 %.

Русские (т. е. признававшие родным языком русский) стали наиболее динамично развивающейся группой населения. Ее численность достигла 280 тыс. чел. (4,3 %). Без староверов это 224 тыс. чел. (3,4 %). При учете того, что среднегодовой прирост населения в 1860-1890-х гг. составлял 2,7 % в год, численность русских — уроженцев Беларуси должна была составить порядка 20 тыс. чел. Численность мигрантов из этнически русских губерний доходила до 70 тыс. чел., в том числе — 40 тыс. военнослужащих. Если предположить, что все они были русскими, то можно прийти к заключению, что оставшиеся 134 тыс. чел. русскоязычного населения — это подвергшиеся ассимиляционному воздействию белорусы, поляки, татары, евреи. Характерно, что среди русскоязычного населения оказалось порядка 8 тыс. католиков (3 % всех русских), 667 лютеран, 3282 иудея, 1331 мусульманин. Православные составляли только 75 % русского населения, староверы — 19,9 %. Более 41 % русских проживали в городах. В сословном отношении русские отличались сравнительно низким удельным весом крестьян — 55,7 % и высоким потомственного (6,2 %) и личного (4,5 %) дворянства и духовенства (3,5 %). При этом в городах доля потомственного (9,7 %) и личного (8,6 %) дворянства еще выше. Для русских был характерен высокий уровень грамотности — 39,6 % (в городах — 55,8 %).

Численность поляков, как уже отмечалось, значительно сократилась (до 156 183 чел. — 2,4 % населения). Показательно, что только 60 иудеев и 12 мусульман признали родным языком польский. Вместе с тем 1,1 % поляков были православными. В городах проживало 25,7 % всей группы. По удельному весу дворянства — 31,3 % потомственного и 2,9 % личного — поляки по прежнему превосходили все остальные группы населения. Мещане и крестьяне составляли соответственно 32,7 и 30,1 %. Последний показатель особенно важен, так как некоторые авторы, критиковавшие перепись 1897 г., полагали, что к полякам были отнесены исключительно дворяне и мещане. В структуре городской польской общины удельный вес потомственного дворянства был несколько ниже (23,8 %), а личного (5,6 %) выше среднего; крестьяне составляли 25,5 %. Для поляков был характерен высокий уровень грамотности — 49,6 % в среднем и 61,9 % в городах.

Численность и удельный вес евреев значительно возросли — до 911 319 чел. (14,0 % населения). В 1858 г. доля евреев в структуре населения Беларуси составляла 10,8 % (350 тыс. чел.), 1870 г. — 11,7 % (441 тыс. чел.) [подсчитано по 208, 210]. В среднем ежегодно еврейское население увеличивалось на 4,5 %, что в 1,7 раза превышало средние показатели прироста населения. 

К концу XIX в. различия в удельном весе евреев в структуре разных регионов сгладились. Однако в Восточном регионе он был ниже среднего — 12,5 %, что было связано с относительно более ранним началом эмиграции. По сведениям Л. Л. Рохлина из местечка Краснополье Могилевской губернии в 1884-1904 гг. в США выезжало ежегодно до 3 % семей, что, судя по всему, было характерно для всего региона [183, с. 84].

Практически все, считавшие родным языком еврейский (99,5 %), исповедовали иудаизм, перепись зафиксировала 259 евреев православных, 142 католика, 16 лютеран. К общей численности евреев, судя по всему, необходимо добавить 4268 иудеев, признавших родным не еврейский язык. В городах проживало только 40,2% всех евреев, остальные — в местечках, относительно небольшое количество в сельской местности. Характерно, что из всех евреев, указавших родным язык другого этноса, в городах русский указало 89,5 %, а белорусский — только 6,1 %. В местечках соотношение было совсем иным: русский — 26,4 %, белорусский — 68,3 %.

Взаимоотношения белорусов и евреев в целом не приводили к открытым конфликтам, в отличие от других регионов Центрально-Восточной Европы. Показательно, например, что в донесениях на запрос циркуляра «О предотвращении погромов в Западном крае» (1882 г.) полицейские исправники Минской губернии отмечали, что «здешнее русское население вполне свыклось с еврейским» [115, л. 8]. Н. А. Янчук указывал на социальный оттенок взаимоотношений белорусов и евреев — «белорус хуже относится к еврею торговцу и хорошо — к ремесленнику» [324, с. 24]. Аналогичная точка зрения была высказана на страницах журнала «Гомон»: «Беднейшая часть еврейства нигде так не сошлась с народом, как в Белоруссии: евреи не только усвоили здесь некоторые народные обычаи и предрассудки, но даже нередки случаи единодушной борьбы этой части с белорусами же против евреев же богачей и панов ...» [164, с. 111]. Белорусский язык оказал определенное влияние на разговорную практику еврейского населения. Ряд исследователей, в том числе, например Е. Витте, отмечали, что «евреи стараются говорить с белорусами их родным языком» [29, с. 22]. Отдельные представители еврейской этнической группы, X. Ратнер, 3. Бядуля (С. Плавник) принимали непосредственное участие в белорусском национальном движении. Характерно, что сам 3. Бядуля считал, что в Белоруссии еврейская культура имеет свой территориально-бытовой оттенок — она отличается от других еврейских культур, ... тут еврейская культура носит белорусскую одежду».

Уровень грамотности еврейского населения примерно соответствовал показателям русских и поляков — 42,1 %, при этом, что специфично именно для еврейской общины, уровень грамотности в городах (43,7 %) и за их пределами (41,0 %) был почти одинаков. В сословном отношении подавляющее большинство евреев составляли мещане (96,8 %), дворяне представляли единичные случаи (всего 300 чел.), зато многочисленным было купечество (10 385 чел. — 1,1 % всей группы); 1,8 % всей группы относилось к сословию крестьян (16 807 чел.). Структура городского и местечкового еврейского населения мало чем различалась. В городах более значительным был удельный вес купечества (2,1 % всей группы).

Среди традиционных для Беларуси групп этнических меньшинств особо выделялись немцы. Численность считавших родным языком немецкий составила 10 534 чел. (0,16 % населения). Из этого количества необходимо вычесть 112 иудеев. Почти 9 % немцев (936 чел.) составляли католики, 218 — православные, остальные — лютеране. В городах проживало только 37 % всех немцев. Характерная черта немецкой общины — наивысший уровень грамотности среди всех этнических групп Беларуси — 60, 6 %, в том числе среди горожан — 78,3 %. Почти половина всех немцев относилась к сословию мещан (47,6 %), 24,8 % — крестьян. Значительным было количество потомственных (5,4 %) и личных (4,0 %) дворян. Структура городского и сельского немецкого населения была почти идентична.

Пожалуй, сложнее всего анализировать состав этнической группы татар. Татарский язык родным считало 6558 чел., в том числе 6423 мусульманина (98 %). Общая численность мусульман составила 9593 чел., в том числе 13,9 % (1331 чел.) из них считало родным языком русский, 15,4 % (1482 чел.) — белорусский. Половая структура татарской группы отличалась значительным преобладанием мужчин. Например, в Бресте на 303 мужчин-татар приходилось 15 женщин-татарок, в Гродно соответственно 790 на 8. Это было следствием того, что значительную часть татар (1732 чел.) составляли военнослужащие. Поэтому численность собственно белорусских татар определить достаточно сложно. Относительно сбалансированные общины были в Минске (613 и 520) и Новогрудке (222 и 253). Очевидно, что именно в этих условиях максимально сохранялась этнокультурная специфика группы.

Так, в Минске только 7,4 % мусульман назвали родным языком русский и 1,0 % белорусский, в Новогрудке — 1,0 % русский и 3,0 % белорусский. Для татар-горожан был характерен относительно высокий уровень грамотности: в Минске — 34,0 %, в Новогрудке — 38,1 %. Характерная особенность сословной структуры — принадлежность подавляющего большинства татар к дворянскому сословию в Минске — 87 %, в Новогрудке — 97 %. По этому показателю татары занимали лидирующее положение среди всех этнических групп населения Беларуси.

По своей этнической структуре городское население (всего 648 582 чел. — 9,98 % населения) как и ранее существенно отличалось от населения в целом. Больше половины его составляли евреи (56,7 %), среди остальных этнических групп крупнейшими были русские (17,9 %), белорусы (16,5 %), поляки (6,2 %). Крупнейшие конфессиональные группы составляли иудеи (57 %), православные (31,3 %) и католики (9,3 %). Большую часть населения городов составляли мещане (71 %) и крестьяне (19,1 %). Хи рактерная черта населения ряда городов — наличие многочисленных контингентов военнослужащих. Лидировал в этом отношении г. Гродно, где военнослужащие составляли 20,1 % всех жителей. Значительным было количество военнослужащих в Лиде (18,0 %), Волковыске (17,1 %), Несвиже (16,5 %), Борисове (15,7 %), Бобруйске (15,0 %), Бресте (13,4 %).

Крупнейшей конфессиональной группой (70,8 %) по-прежнему оставались православные, 88,6 % которых составляли белорусы, 4,6 % — русские и 6,5 % — украинцы. Белорусы составляли также и большинство (76,0 %) католиков. Особый интерес с точки зрения развития межэтнических отношений представляет конфессиональная группа староверов — 64 698 чел. (1,0 % населения).

В научной литературе и публицистике второй половины XIX — начала XX в. широкое распространение получило мнение об исключительной замкнутости русских-староверов. «Великороссы не только не роднятся с белорусами, литовцами, поляками, не только не берут себе жен из этих племен, — отмечалось в 1870 г. в «Вестнике Западной России», — но даже избегают знакомств и всяких сношений с ними. Иные ведут торговлю, но в приказчики никогда не возьмут из тутэйших» [26, с. 313]. Аналогичной точки зрения придерживались А. Киркор, А. М. Сементовский, М. В. Довнар-За-польский [50, с. 14; 195, с. 54; 181, с. 203].