Этническая история Беларуси XIX — начала XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

• является центральным звеном идеологического воспроизводства групповой коллективности, будучи транслятором ее культуры;

• выражает этнические/национальные различия, будучи фокусом и символом идеологического дискурса конструирования, воспроизводства и трансформации этнических/национальных категорий;

• участвует непосредственно в национальной, экономической, политической и вооруженной борьбе [400, с. 236, 237].

Оставляя в стороне перспективу обсуждения этих положений, часть из которых бесспорна, остальные — нет, отмечу, что некоторые из них (о центральном звене идеологического воспроизводства) подтверждаются эмпирическими данными нашего исследования.

В целом же, подводя итог обзора (впрочем далеко не полного) современных теорий нации и национализма, хотелось бы отметить, что при всем разнообразии, взаимной агрессивности, принципиальные противоречия между ними преувеличены. А поэтому вполне реально представление интегративного теоретического подхода, основанного в том числе и на собственных выводах автора.

Нации и национализм как массовые явления — безусловно результат капиталистической модернизации конца XVIII-XX вв. Это не исключает появления внешне изоморфных феноменов в более ранние периоды истории. В любом случае они связаны с переходом от натурального к рыночному (не обязательно индустриальному) хозяйству, по крайней мере, значительной части этнической группы, сопровождающимся распространением «высокой» культуры и основанного на ней образования за пределы привилегий узкого слоя социальной элиты. В связи с этим можно говорить о существовании и «античных» наций, с устойчивой и четко выраженной идентичностью, и, что более важно, проследить истоки формирования современных наций с эпохи Возрождения или даже ранее.

Феномен формирования нации может быть интерпретирован как самодостаточный объект-процесс. Исследование подобных явлений предусматривает прежде всего раскрытие их структуры — совокупности устойчивых связей, обеспечивающих целостность и стабильность системы. Она, в свою очередь, достигается за счет воспроизводства одних и тех же взаимодействий. Механизм этого воспроизводства является жизненно необходимой структурой, ядром органической системы.

У национальных общностей функции механизма воспроизводства выполняет адекватная уровню стадиального развития общества система трансляции этнокультурной информации, которая обеспечивает социализацию (образование, воспитание и т. д.) и, в том числе, национальную идентификацию личности. Принципиальное отличие от донациональных общностей состоит в том, что формирование идентичности происходит не только и не столько в первичных социальных коллективах (семье и общине), а главным образом в рамках институтов, действующих в масштабах всего социума. Совокупность этих институтов (народного образования, средств массовой информации, светской художественной культуры) образует национальный коммуникативный механизм, функционирующий на основе унифицированной формы трансляции информации — научно обработанной и кодифицированной в литературной форме.

Национальный коммуникативный механизм полифункционален. В собственно этническом аспекте наиболее существенным является его свойство формировать и репродуцировать национальное самосознание. Оно выступает как внешнее проявление, выражение сущности механизма связей, обусловливающих само существование наций. Национальное самосознание является именно тем интегративным свойством, благодаря которому «этническая совокупность» (по Р. Радзику) превращается в целостную систему — нацию.

Будучи производным осознания территориального единства и этнолингвистического подобия, национальное самосознание оказывает исключительное воздействие на поведение людей: ориентирует на потребление преимущественно культуры той системы, в рамках которой проходила их социализация. Таким образом, следствие (национальное самосознание как следствие национальной системы трансляции этнокультурной информации) выступает в качестве причины собственной причины (национального коммуникативного механизма), благодаря чему возникает цикл, замкнутая связь, способная к саморазвитию и обогащению из самой себя. Именно она и обеспечивает системность и самодостаточность нации — способность поддерживать себетождественность в пространстве и времени.

Формирование нации есть процесс целенаправленной социальной инженерии, естественным образом лимитированной готовностью общества к ее восприятию. Национальный проект как идеальная модель едва ли может считаться изобретением исключительно англосаксонской традиции, однако в каждом конкретном случае эта идея скорее была заимствованной, чем вновь созданной.

Существуют два базовых варианта формирования наций: на базе сложившегося государства и на базе этнической общности. Второй вариант типичен для большей части народов Центрально-Восточной Европы. Для него особенно характерна многоступенчатость трансформации, включающая промежуточное состояние (национальность, «этнографическая фаза», фазы «А», «Б», «В»)-

Скорость развития каждого конкретного процесса формирования нации зависит от ряда факторов, включая модернизационную готовность, наличие социального конфликта, пригодного для артикуляции в этнонациональной форме, а также — социальной группы, способной это сделать, конфигурации «примордиальных» отношений и т. д. На определенных этапах формирование идентичности может осуществляться не национальными лидерами, а силами, не заинтересованными в конечной победе национального движения, например колониальными администрациями.

ГЛАВА 3

ЭТНИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ БЕЛАРУСИ И ФОРМИРОВАНИЕ НАЦИОНАЛЬНЫХ ОБЩНОСТЕЙ В ЦЕНТРАЛЬНО-ВОСТОЧНОЙ ЕВРОПЕ (1810-е — начало 1860-х гг.)

Среди нерешенных проблем историографии этнической истории Беларуси особое место занимает вопрос о времени зарождения белорусского национального движения. В польской, немецкой и американской историографии его относят к началу XX в., в белорусской же — к 1810-м гг. и связывают с деятельностью группы во главе с профессорами Виленского университета Михаилом Бобровским и Игнатием Даниловичем. Существует устойчивая традиция, предписывающая им роль аачинато-лей белорусского национального возрождения. Достаточно напомнить работы А. Цвикевича [243], В. Талочки [219], А. Станкевича [389], Б. Бялокозовича {333], О. Латышонка [87], В. Шведа [306], а также ранние публикации автора [222, 344]. Следует отметить, что, например, А. Станкевич считал, что у М. Бобровского национального самосознания еще не было, «однако он был к нему достаточно близок» [389, с. 45]. Б. Бялокозович отмечал, что М. Бобровский и И. Данилович «не имели еще четко обозначенного национального самосознания и идентичности», что это был период «неосознанного» национального возрождения» [333, с. 56, 63]. Комплексный анализ биографических сведений, свидетельств современников, а также малоизвестного эпистолярного наследия М. Бобровского позволяет значительно уточнить этот вопрос.

В пользу отождествления М. Бобровского и И. Даниловича с первым поколением «будителей» свидетельствуют два следующих фрагмента. Павел Бобровский, племянник М. Бобровского, в своей монографии по истории униатской церкви в Беларуси отметил, что «...после Венского конгресса в западных губерниях обра зовалась малоизвестная партия, имевшая во главе некоторых профессоров Виленского университета, которые охотнее хотели бы восстановления Великого княжества Литовского, нежели соединения Литвы и Волыни с прежней короной; эта незначительная по числу своих членов русско-литовская партия мечтала о возрождении белорусского языка, на котором был издан первоначально Литовский статут, остававшийся еще в силе» [20, с. 204, 205]. Необходимо подчеркнуть, что слово «партия» у П. Бобровского не имеет современного политического смысла и означает только группу единомышленников. Нет сомнений, что под «некоторыми профессорами» понимаются именно М. Бобровский и И. Данилович. В целом эти сведения вполне вызывают доверие, так как П. Бобровский мог их получить непосредственно у М. Бобровского, своего родственника и воспитателя, в доме которого прошла часть его детства [19, с. 40].

Более того, тезис П. Бобровского подтверждает его известный оппонент Йозеф Белиньский, автор трехтомного описания истории Виленского университета. В частности он отмечал, что «после войн Наполеона, когда в разных странах начала пробуждаться идея национальности, в Вильно группа молодежи, главным образом сыновей униатских священников, в поиске сведений о своей национальности и религии начали собирать и читать старые пер-гаменты. ... Во главе этой группы стали Михаил Бобровский, Игнатий Данилович, Антоний Марциновский [334. Т. 2, с. 386]. Именно последний, по мнению Й. Белиньского, «разбудил это движение и передал его дальнейшее развитие в умелые руки Даниловича и Бобровского» [334. Т. 3, с. 442]. Молодежь эта владела «в определенной степени языком старославянским, в определенной степени языком белорусским...» [334. Т. 3, с. 155].

К этому можно добавить и несколько специфическую трактовку М. Кояловича, который описывал появление в Западной России «небольшой партии польских людей, которые приходили к осознанию того, что они не поляки, а тем более не польский народ их страны. Они задумали восстановить (в науке) самостоятельность западной России. Основали они ее на следующих началах. Они взяли старую идею политической независимости Литвы и полагали, что Западная Россия может выработать эту самостоятельность при польской цивилизации, но свободно, естественно, без всякого насильственного подавления местных народных особенностей. Такая теория высказывалась, довольно значительно, в трудах Даниловича, в истории Литвы Нарбута и в сочинении Яро-шевича "Картина Литвы"» [81, с. 16, 17].

В свете приведенных данных представляется достаточно очевидным, что речь идет действительно о зарождении национального движения. Необходимо отметить, что М. Бобровский и И. Данилович родились и выросли в семьях униатских священников на Белосточчине — территории белорусско-польского пограничья. Хорошо известно, что у населения пограничных регионов, даже в условиях традиционного общества, самосознание выражено более четко, чем в глубине этнического массива. Пробуждению национального сознания содействовала и социальная ситуация. Напомним, что М. Грох считает условием успешного развития национального движения «принципиальное наличие вертикальной социальной мобильности, как минимум для некоторого числа представителей недоминантной группы (такая возможность была обеспечена самим существованием Виленского университета. — П. Т.), а также конфликта между выходцами из среды недоминантной группы, с одной стороны, и замкнутого, наподобие касты слоя элиты, которая сохраняла наследственный контроль над наиболее важными позициями в государстве, с другой» [359, с. 86, 87]. Не вызывает сомнения и возможность формулирования политической программы восстановления Великого княжества Литовского. Известно, что такие проекты разрабатывались накануне войны 1812 г. [49, с. 91-96]. Крупной заслугой М. Бобровского стала публикация Супрасльской летописи. Собиранием и публикацией исторических и юридических документов по истории Беларуси XVI-XVIII вв. занимался И. Данилович.

Вместе с тем существуют материалы, которые явно противоречат всем предшествующим рассуждениям. Известно, что большая часть трудов М. Бобровского так и не была напечатана. Анализ же того, что увидело свет, плохо сочетается с представлением о нем как о белорусском «будителе». Мы остановимся на комментариях М. Бобровского к опубликованной им же статье хорватского священника М. Совича «Рассуждения о неспособности славянского литературного языка в Далмации». Пафос работы М. Совича заключался в том, что старославянский язык достаточно понятен подавляющему большинству носителей славянских диалектов, а создание новых литературных языков, например, далматинского или иллирийского, дело бесперспективное. «Где же найдутся две округи, не говоря уже о протяженных провинциях Иллирии, или самой Далмации, в которых был бы одинаковый гражданский диалект», ... «можно ли найти хотя бы двух писателей далматинских, которые достигли бы между собою согласия в орфографии и словах» [396, с. 213]. В своих комментариях М. Бобровский продолжил тему М. Совича рассуждениями о причинах упадка старославянского языка на Литве. «Когда в Литве в дела дипломатические и Трибуналов был введен диалект белорусский, когда Ска-рына перевел на тот же диалект Святое Писание, когда Корона, получив верховенство над Литвой польским языком господствовать начала, когда для разожженного соперничества между религиозными исповеданиями начато было уже и на белорусском, уже и малорусском диалекте и червоннорусском, с примесью польского, писание книг полемичных, проповедей, катехизисов и других произведений духовных ...как же мог не измениться древний язык» [396, с. 406]. В своем стремлении к возрождению старославянского языка М. Бобровский предлагал даже польский язык перевести на кириллический алфавит, так как «не все, однако, определения звуков соответствуют звучанию польского языка» [396, с. 301]. Вообще М. Бобровскому представлялось, что «введение в школы и семинарии этого первоначального языка без сомнения воскресит сам язык» [396, с. 404]. Он также предлагал составить общий сравнительный словарь всех славянских диалектов, который должен иметь в основе древний язык славянский, как мать этих диалектов» [396, с. 406].

Примерно в это же время, в 1827-1829 гг. в письмах к Й. Лелевелю М. Бобровский делает несколько саркастических замечаний по отношению этнической идентичности И. Даниловича. Так, в письме от 11.07.1827 г. он пишет о встрече «с подлесяниным (так он часто называл И. Даниловича в своих письмах), который, как видно, полностью схохлился или также оказачел». В этом же письме М. Бобровский сообщает, что не злится на И. Даниловича, хоть последний и «происходит из национальности хохлацкой» [239, с. LXXXLIV-LXXXLV]. В следующем письме от 20.11.1828 г. он пишет, что «падлесяк между казаками целиком оказачел. Хорошо было бы, если бы он женился, но не на казачке» [239, с. LXXXVII]. А в письме, написанном в ноябре 1829 г., он выражал надежды на некоторые обстоятельства, которые помогут «перетащить Игната со столицы хохлов до столицы Ягеллонов» [239, с. LXXXVII].

Естественно, возникает вопрос: каким образом все это сочетается с представлением о М. Бобровском и И. Даниловиче как о зачинателях белорусского национального возрождения. Сознание, в том числе и этническое, любого человека подвержено изменениям. Особенно это характерно для периода становления национальной идентичности. М. Бобровский, например, в письмах к Й. Добровскому, Й. Циммерману и Й. Лелевелю чаще всего (в четырех случаях) обозначал себя как «русин» («Ruthenus») и один раз как «поляк» («Polonus»). Характерно, что название «русин» употреблялось им как однопорядковое «мазуру» (так он шутливо называл Й. Лелевеля и «падлесянину» [239, с. XLVIII, LXXXVI, XCVII]. Добавим к тому точку зрения П. Бобровского о том, что его дядя «принадлежал к древнему роду чернорусских славян» [19, с. 12].

Причины изменения идентичности И. Даниловича достаточно прозрачны. Переезд на Украину и знакомство с кругом так называемых харьковских романтиков-украинофилов не мог не повлиять на него. Тем более, что определенные этнические основания для этого были. Как отмечает О. Латышонок, и И. Данилович и М. Бобровский родились на территории распространения так называемого «подляшского» диалекта, который достаточно существенно отличался от белорусского языка [87, с. 12]. Однако несмотря на общие этнические корни «украинизация» И. Даниловича вызвала негативную реакцию М. Бобровского.

Что же касается последнего, то на его мировоззрение большое значение оказало пятилетнее путешествие по Центральной, Южной и Западной Европе. Многие исследователи обращали внимание на его контакты с чешскими «будителями» Й. Добровским и В. Ганкой. Анализ писем М. Бобровского свидетельствует, что именно с первым у него установились наилучшие отношения. При этом необходимо отметить, что хотя Й. Добровский и оказал огромное влияние на становление чешского национального возрождения, сам он относился к нему не только пессимистично, но даже негативно. Чешская история для него была не более чем объектом научного исследования. Вероятно, именно он так сильно повлиял на смену взглядов М. Бобровского.

Подчеркнем, что подобные изменения не являются чем-то необычайным для начальных периодов развития национальных движений. Достаточно вспомнить судьбу членов так называемой «Русской троицы» — издателей одного из первых украинских литературных альманахов «Русалк1 Дн1сггрово1» (1837 г.). Один из них И. Вагилевич в последствии присоединился к польскому га-лицийскому движению (как «Ruthenus-Polonus»), а Я. Головацкий переселился в Россию, возглавил Виленскую археографическую комиссию и превратился в апологета западно-русизма [16, с. 98]. Достаточно типичным было отсутствие уверенности в перспективах своей этнической группы. Так, один из основателей собирания эстонского фольклора и издания эстонской дидактичной литературы Ф. Фельман считал, что самостоятельная эстонская нация едва ли имеет шансы быть созданной [380, с. 294]. М. Грох вообще считает, что подобные воззрения характерны для начальной (так называемая стадия «А») стадии формирования нации, когда деятельность активистов движения ориентирована на изучение и популяризацию знаний о лингвистических, культурных, социальных и, отчасти, исторических атрибутах недоминантной группы [358, с. 81].

Таким образом эволюция этнических взглядов М. Бобровского и И. Даниловича представляется следующей: в 1815 (а, возможно, и ранее) — 1817 гг. они действительно выступают как лидеры белорусского возрожденческого движения. В 1817-1822 гг. М. Бобровский постепенно переходит на позиции общеславянского религиозно-культурного возрождения, позднее — эволюционировал в сторону прото-западно-русизма, о чем свидетельствуют его надежды использовать российскую власть для укрепления позиций униатской церкви, а также негативное отношение к восстанию 1830-1831 гг. [87, с. 13]. У И. Даниловича после переезда в Украину «пробудилась» украинская идентичность, вместе с тем он, судя по всему, продолжал связывать себя историческим наследием Великого княжества Литовского.

Социальное значение и масштаб деятельности группы М. Бобровского и И. Даниловича собственно для Беларуси недостаточно ясны. По замечанию П. Бобровского можно судить, что активность этой группы не ограничивалась только стенами Виленского университета, однако никаких конкретных сведений он не сообщает. В письме Й. Лелевелю от 25.02.1825 г. М. Бобровский упоминает кроме И. Даниловича еще 14 человек, высланных из Вильно, но это еще не свидетельствует об их связи с группой [239, с. LXXIX]. Хотя Й. Белиньский считал, что А. Марциновский «разбудил это движение» в издававшемся им журнале «Dziennik Wilenski», едва ли было опубликовано что-нибудь, за исключением статьи М. Чарновской, артикулирующее белорусскую этнич-ность [342]. Показательно, что одним из наиболее известных учеников М. Бобровского и И. Даниловича был основатель литовской национальной историографии Шимонас Даукантас. Найти также национально ориентированную личность среди белорусских историков в то время было сложно. Не менее проблематично обнаружить связь группы с последующим развитием акцентировано белорусской историографии, этнографии, фольклористики, литературы, а тем более и с национальным движением. Существующее предположение об опосредованном влиянии М. Бобровского и И. Даниловича на Я. Чечота и его увлечение белорусским фольклором вполне вероятно, однако не подтверждается конкретными данными. С точки зрения Н. Хаустовича, М. Бобровский не имел непосредственного отношения к изданию Катехизиса 1835 г. [240, с. 148]. Таким образом, деятельность группы М. Бобровского и И. Даниловича, представляя собой в 10-х гг. XIX в. начальный этап национального возрождения, позднее объективно содействовала развитию «краевой» идеологии и, в меньшей степени, литовского национального движения.

На наш взгляд нет смысла подробно останавливаться на анализе различных проявлений артикуляции белорусской этничности, языка и исторического прошлого в творчестве или публикациях Я. Чечота, Я. Борщевского, А. Рыпинского, В. Сырокомли, А. Абрамовича, В. Дунина-Марцинкевича, П. Шпилевского, И. Григоровича, так как это уже многократно делалось [85], в том числе и достаточно критически [397, 379]. Вместе с тем хотелось бы отметить ряд принципиальных моментов.

Во-первых, едва ли есть основания квалифицировать все эти феномены как проявления движения, т. е. более-менее организованной и политически направленной активности даже в 1850-х гг. В одном из своих писем к М. Драгоманову, В. Савич-Заблоцкий, пытаясь дать целостную картину этого явления, сообщал, что еще до 1860-1863 гг. «до десятков пяти экономов, попов, панских гувернеров, ксендзов», т. е. «малопоместных» ... с «простым народом побратались, да и его языком писать и говорить могли» ... Они мысли никакой другой, цели никакой кроме благотворительности своей к этому народу не имели — ни политической, ни социальной цели, и через это-то себе его веру и сердце завоевали» [190, с. 315, 316]. Различные формы литературно-художественной жизни носили либо характер городских салоно(кружки А. Киркора в Вильне, В. Дунина-Марцинкевича в Минске, А. Ве-риги-Даревского в Витебске), либо землячеств (Я. Борщевского в Санкт-Петербурге), но не этнокультурных объединений. Произведения на белорусском языке у большей части представителей «белорусской школы» появлялись эпизодически. Это в равной степени касается и всех других форм акцентации белорусской эт-ничности, а также и самих авторов. Всему этому явно не хватало преемственности. Характерно, что Я. Чечот, считавший Катехизис 1835 г. «единственным, что есть у многомиллионного белорусского народа», признавался, что ни разу его даже не видел [251, л. 9 об., 10]. Литература на белорусском языке адресовалась, нередко, узкому кругу читателей. Так, например, известные анонимные поэмы «Энеида навыворот» и «Тарас на Парнасе » были рассчитаны на восприятие той незначительной части населения, которая не только была грамотной, но и разбиралась в тонкостях античной мифологии, а также была в курсе борьбы идейно-литературных направлений того времени — классицизма и романтизма. Только обладая всеми этими знаниями, можно было до конца понять острый травестийный смысл анонимных поэм. Остается открытым вопрос и о побудительных импульсах обращения к артикуляции белорусскости. Хорошо известны контакты Я. Борщевского с Т. Шевченко. По мнению Н. Вакара именно они побудили Я. Борщевского к собиранию белорусского фольклора [397, с. 76].

Во-вторых, при всем значении католической и шляхетской по происхождению интеллигенции абсолютно не правомочно сводить артикуляцию белорусской этничности исключительно к ее активности. Это, в частности, уже отмечалось С. Кузняевой на примере с П. Шпилевским [85, с. 62]. Не случайно и В. Са-вич-Заблоцкий среди любителей белорусского языка упомянул и ксендзов и попов. Необходимо отметить, что в сфере фольклористики и языкознания деятельность православных была не менее (если не более) результативной, если вспомнить представителя поколения М. Бобровского и И. Даниловича — И. Носовича и его публикацию, по существу первую, словаря белорусского языка. К этому можно добавить и усилия выходцев из крестьянского сословия, например вольноотпущенника Н. Анимелле, пожалуй, самого усердного из авторов «Быта белорусских крестьян» (1854).