Этническая история Беларуси XIX — начала XX века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Этническая история Беларуси XIX — начала XX в.: В контексте Центрально-Восточной Европы / П. В. Терешкович. — Мн.: БГУ, 2004. — 223 с. ISBN 985-485-004-8.

Рецензенты:

доктор исторических наук И. В. Чаквин; кандидат исторических наук, доцент А. Г. Кохановский

ВВЕДЕНИЕ

Одной из важнейших задач социальной (культурной) антропологии, сравнительно новой, но постепенно завоевывающей популярность на постсоветском культурном пространстве дисциплины, является объяснение единства и разнообразия человечества. Расшифровка генома человека продемонстрировала статистическую ничтожность расовых различий и, следовательно, еще раз подтвердила и объяснила тот факт, что все люди относятся к одному и тому же биологическому виду. Однако значение, придаваемое расовой принадлежности в различных этнических культурах, едва ли от этого стало меньше. Глобализация, Интернет, превращение земного шара в подобие деревни не только не приводят к уменьшению, но, наоборот, парадоксальным образом способствуют увеличению культурных различий. И если биологическое разнообразие и единство может быть объективно измерено и объяснено, то в отношении культурного у науки до сих пор нет ни надежного инструментария, ни даже единых концептуальных подходов. Весь долгий путь развития антропологии может быть интерпретирован как история мучительных поисков ответа на вопрос о причинах этого единства и особенно различий. Последние объяснялись принадлежностью к определенной ступени эволюции культуры, миграциями и заимствованиями, детерминированностью географическими условиями, конфигурацией культурных ценностей и т. п. Были периоды, когда различия объявлялись абсолютными, а выделение неких универсальных моделей считалось едва ли не неприличным, ибо могло подразумевать деление народов на более и менее развитые. Последнее десятилетие постмодернистская риторика призывает отказаться от поиска универсальных моделей (не по причине соображений морального толка, а исходя из их методологической бесперспективности) и сконцентрироваться главным образом на скрупулезно выверенном описании различий и их интерпретации. Но ни эпистемологические изыски постмодернистской антропологии, ни все ее предшествующее развитие не могут дать ответ на достаточно простой, на первый взгляд, вопрос: если человечество едино, то в чем это выражается и какие отклонения от этого единого могут считаться допустимыми, нормальными? Вопрос состоит не только в том, чтобы втиснуть в это единое некие, экзотически чудовищные с точки зрения европейского мышления традиции, например, зароастрийского погребения или меланезийского каннибализма, но в том, что выходит далеко за пределы чисто академических интересов антропологии. Он куда глубже и одновременно банальней. Это вопрос вопросов для любого общества, подверженного или желающего перемен, и особенно для тех, кто изо дня в день пытается определить: «Кто мы? Куда мы идем и... зачем?»

Не хотелось бы начинать книгу со штампа, но факт остается фактом — девятнадцатый век нередко называют «веком народов». В самом широком смысле слова это означает, что именно с этого века этничность становится одним из важнейших факторов истории, и в особенности европейской. Такое значение этничности обусловлено ее соединением с политикой в рамках национальных движений. Их развитие не только кардинально изменило карту мира, но и привело к тому, что, по меткому выражению Б. Андерсона, «в современном мире каждый человек должен иметь определенную национальность так же, как и мужчина или женщина свой пол» [326, с. 5]. Иными словами, сплетение этничности и политики приводит к формированию наций, вне зависимости от того, этничность ли используется политикой для их создания или политика создает эту этничность. Эти процессы и составляют основное содержание этнической истории нового времени.

В предлагаемой работе хотелось бы объяснить, почему этническая история Беларуси XIX-XX вв. сложилась именно такой, какой она была. Не секрет, что с точки зрения темпов формирования национальной общности белорусы значительно отставали от большинства народов Европы. С целью выяснить причины этого этническая история Беларуси была помещена в контекст широкого по географическим и социокультурным рамкам региона Центрально-Восточной Европы, с акцентом на его восточной части. Был проведен сравнительный анализ многочисленных факторов и составляющих национальных процессов у народов этого региона. Это позволило не только объяснить причинную обусловленность специфики этнической истории Беларуси, но и, как это ни парадоксально кажется на первый взгляд, лучше осознать, что же на самом деле происходило в то время.

Такой подход, естественно, нуждается в пояснении, но не хотелось бы вдаваться в подробные рассуждения о том, что представляет собой Центрально-Восточная Европа. В самом пространном толковании она включает территории от Эстонии на севере до входивших в состав Австро-Венгрии частей Румынии и Сербии. Историография этой проблемы столь обширна, что она сама по себе могла бы стать темой самостоятельного исследования. Однако это не снижает актуальности главного вопроса: если народы столь различны в историческом, лингвистическом, культурном и конфессиональном отношении, то можно ли вообще считать Центрально-Восточную Европу регионом? Не углубляясь в эту проблему, можно отметить общие черты, характерные для большинства народов.

Во-первых, это осознание, часто болезненное, своей «не совсем», «не до конца» европейскости, но все-таки европейскости, а отсюда — широкое распространение мифов и автостереотипов о себе как о «перекрестке», «мосте» и вообще существовании где-то «между» (Европой и Азией, Германией и Россией и т. д.). Во-вторых, что более существенно, это общая этническая судьба. Практически все народы региона к началу XIX в. лишились или не имели в прошлом своей государственности. Поэтому формирование наций у них (за исключением, отчасти, поляков и венгров) шло по одному и тому же этнонациональному сценарию — «национальному возрождению», в котором естественной, природной легитимности, этничности отводилась главная роль.

Используемый в работе термин «Центрально-Восточная» Европа может показаться непривычным по сравнению с более устоявшимся в нашей традиции определением «Центральная и Восточная» Европа, которое имплицитно предполагает противопоставление собственно Центральной и Восточной частей Европы. Но если Украину и Беларусь отнести к Восточной, то что тогда делать, например, с протестантско-католическо-православной Латвией, которая чисто географически уже никак не попадает в Центр и плохо соотносится с представлениями о Европе Восточной. Термин «Центрально-Восточная» снимает эти противоречия, подчеркивая этнокультурную непрерывность (в антропологическом понимании) региона. Кроме того, он более адекватен принятым в англо-американской и польской историографических традициях определениям «East-Central Europe» и «Europa Srodkowo-Wshodnija».

Необходимо подчеркнуть, что предлагаемая работа не представляет собой сравнительную историю национализма. Она рассчитана на читателя, который уже ориентируется в этом контексте либо для него не составит труда обратиться к популярной справочной литературе. Это попытка объяснить причины различий, не вдаваясь в детальное описание событий, политических программ, биографий лидеров и т. д. Исключения делались лишь в тех случаях, когда подобные факты ранее не анализировались или не были известны.

В монографии пять глав. В первой из них дан анализ историографии и источников. Вторая глава посвящена теоретико-методологическим аспектам изучения национальных процессов, иначе говоря, современной теории нации. Вынесение этого сюжета в отдельную главу, на наш взгляд, абсолютно необходимо, так как очень многое зависит от того, какое содержание вкладывается в само понятие «нация». В трех последних главах этническая история Беларуси в контексте Центрально-Восточной Европы представлена в хронологической последовательности.

В заключение хотелось бы высказать слова благодарности тем, кто помог автору в работе над данной монографией: профессору Люблинского университета им. Марии Кюри-Складовской Рышарду Радзику, профессору Белостокского университета Олегу Латышонку, ведущему научному сотруднику Национального исторического архива Республики Беларусь Виталю Скалабану, профессору Дитриху Байрау, профессорам Питсбургского университета Бобу Доннорумо и Роберту Хейдену, старшему научному сотруднику Института истории Национальной академии наук Беларуси Андрею Киштымову, преподавателям и сотрудникам Центрально-Европейского университета (г. Будапешт), сотрудникам и, особенно, директору Финляндского центра русских и восточно-европейских исследований Вальдемару Меланко, а также сотрудникам Национального исторического архива Республики Беларусь (и его филиала в г. Гродно), Центрального архива Российской академии наук в Санкт-Петербурге, Архива Российского географического общества, Российского государственного исторического архива.

Необходимо отметить, что выполнение исследования в значительной степени ускорило получение гранта Фонда фундаментальных исследований Республики Беларусь.

ГЛАВА 1

ИСТОРИОГРАФИЯ И ИСТОЧНИКИ

Историческая компаративистика вообще, хотя и не новое, но сравнительно редкое направление исследований. В полной мере это касается и изучения этнической истории Беларуси. Историография проблемы исчерпывается всего лишь несколькими публикациями. Они могут быть разделены на две части: те, в которых Беларусь выступает в качестве одного из объектов исследования, и те, где Беларусь помещена в центр сравнительного анализа (что собственно соответствует теме нашего исследования).

Едва ли не самым ранним опытом исследования формирования белорусской нации в сравнительном контексте является работа польского историка и политического деятеля Л. Василевского «Литва и Беларусь. Прошлое, настоящее, тенденции развития» [402]. Хотя, собственно сравнительный анализ не являлся целью этого исследования, в нем достаточно много материалов для его проведения. По существу, работа Л. Василевского содержит один из самых ранних очерков истории развития национальных движений у литовцев и белорусов. В ряде случаев автор проводит параллели с украинским движением, история которого ему тоже была хорошо известна. По мнению автора, белорусское движение развивалось «в условиях исключительно неблагоприятных и его нельзя сравнивать с литовским и украинским» [402, с. 287]. К числу таких условий Л. Василевский, в частности, относит слабое этническое начало белорусов по отношению к ассимиляции со стороны поляков и русских. При некоторой, вполне понятной, тенденциозности работа Л. Василевского отличалась достаточной доброжелательностью, а многие наблюдения и замечания автора имеют источниковедческую ценность.

Среди работ первой группы особо необходимо выделить выдержавшую несколько изданий монографию польского исследователя М. Вальденберга «Национальный вопрос в Центрально-Восточной Европе. История. Идеи» [401]. Объектом сравнительного анализа М. Вальденберга стали тринадцать народов и этнических групп, населявших Австро-Венгрию и Российскую империю (включая дисперсно расселенных евреев). Наибольший интерес для данного историографического обзора представляют разделы монографии, рассматривающие период от зарождения в регионе национальной идеологии в конце XVIII-XIX вв. до окончания Первой мировой войны. Автор использовал ряд критериев для сопоставления как факторов, так и собственно развития национальных движений. Среди первых он обращает внимание на наличие природных ресурсов, включая качество почв, уровень развития промышленности; исторический фактор (наличие в прошлом государственности); демографические, этносоциальные и этнокультурные параметры (общую численность народа, ее соотношение с численностью других этнических групп на территории компактного проживания этноса; долю городского населения в целом и долю в нем коренного народа, уровень грамотности, долю рабочего класса, интеллигенции и т. д.). Критериями развития национальных движений для М. Вальденберга являются активность национальных политических и культурных организаций, численность их участников, количество и тиражи изданий, результаты участия в избирательных кампаниях. Подводя итоги развития процессов формирования наций, автор отмечает, что медленнее всего — у белорусов [401, с. 151].

Причины отставания белорусов М. Вальденберг видит в отсутствии в прошлом собственного государства, недостатке минеральных ресурсов и плодородных почв, низком уровне урбанизированности, грамотности, малочисленности интеллигенции. Сопоставляя белорусский и литовский случаи, автор обращает внимание на то, что при примерно одинаковом уровне модернизированности, высокие темпы развития литовского национального движения обусловлены наличием середняков среди крестьянства, высоким уровнем отличия литовского языка от русского и национальной активностью католического духовенства. С общим выводом М. Вальденберга о темпах развития белорусского национального движения сложно не согласиться. Вместе с тем его объяснения этого феномена едва ли можно признать исчерпывающими. В частности, что касается литовцев и белорусов, то у последних тоже была достаточно значительная группа крестьян-середняков. Активность же литовского духовенства есть проявление, а не причина национального движения и она должна быть еще чем-то объяснена. Исследование М. Вальденберга охватывает чрезвычайно большой массив информации. При этом, что неизбежно, от внимания исследователя ускользают многие нюансы, значение которых на самом деле очень велико. Эта же причина, по-видимому, не позволила провести строгий сопоставительный анализ (у различных народов приведен разный набор факторов и критериев) и обусловила фактологические ошибки, например, упоминание о захвате белорусских земель литовскими князьями в XII в. [401, с. 118].

Некоторые аспекты формирования белорусской нации в контексте этнической истории народов Центрально-Восточной Европы рассмотрены в известной монографии чешского историка М. Гроха «Социальные предпосылки национального возрождения в Европе» [358]. Хотя автор не ставил в качестве отдельной задачи изучение белорусского национального движения и использовал лишь несколько публикаций Л. Василевского [403], Г. Горецкого [32] и М. В. Довнар-Запольского [42], его замечания представляются весьма точными и ценными.

М. Грох констатировал, что белорусское национальное движение относилось к типу опаздывающих и, что подобно лужицким сербам и бретонцам, белорусам не удалось сформировать нацию современного типа. Это было следствием целого ряда причин, включая преобладание крестьянства в социальной структуре (так же как и у ирландцев, эстонцев, литовцев), отсутствие значительного слоя мелкой буржуазии. М. Грох подчеркивает, что так же как у македонцев и эстонцев, у белорусов большую часть интеллигенции, и, соответственно, национальных активистов составляли учителя. Эту особенность он объяснял тем, что учителя были наивысшей социальной группой, в состав которой крестьяне могли попасть с наименьшими усилиями.

По мнению М. Гроха многие особенности делают белорусское движение чрезвычайно подобным литовскому. В частности он отмечает, что города практически не играли значительной роли в развитии обоих движений, так как там не только не было коренного населения, но и не было ни одного активиста, родившегося в городе. С последним, конечно, сложно согласиться.

Среди причин, обусловивших отставание белорусского движения, М. Грох называет низкий уровень развития социальной коммуникации" и мобильности, отсутствие регулярных контактов крестьян с рынком. При этом территорию Полесья, наряду с белорусско-литовским пограничьем, частью Нижней Лужицы и, с некоторыми оговорками, Западной Пруссии и Мазовии, он приводит как пример наименьшей интенсивности развития этих феноменов. Именно этим он объясняет распространение этнонимов типа «тутэйшыя», зафиксированных как массовое явление переписями 1919 и 1931 гг.

Хотя М. Грох часто сравнивал именно белорусское и литовское движения, он не обратил внимания на причину различий между ними. Нет и убедительного объяснения отмеченной автором большой скорости развития массового литовского движения. Он, как и многие другие исследователи, отмечает исключительную роль католического духовенства, но связывает это лишь с тем, что религия играла роль своеобразного заменителя системы социальных отношений. Не исчерпывает глубины вопроса и объяснение литовской специфики предельной простотой этносоциальной ситуации — когда языковые различия в точности соответствовали линии разлома классового антагонизма.

Среди компаративистских исследований следует также упомянуть неопубликованную диссертацию американского историка С. Гутиера «Истоки украинского народного национализма: демографическое, социальное и политическое исследование украинской национальности до 1917 г.», интересующий нас раздел которой достаточно подробно воспроизведен в монографии Я. Грицака [38, с. 100, 101]. С точки зрения С. Гутиера украинское и белорусское национальные движения структурно были чрезвычайно близки, что вытекало из схожести социоэтнических и социокультурных характеристик общества (социальная тождественность украинца/белоруса крестьянину, низкий уровень грамотности). Схожими были и этнические портреты других социальных групп: помещиками были поляки или русские, мелкая торговля находилась в руках евреев, бюрократия была русской. Больший размах украинского движения объясняется относительной многочисленностью интеллигенции, позволившей ей, в отличие от белорусской, создать национальные общины, по крайней мере, в двух крупных городах — Киеве и Полтаве.

Естественно, что такой подход несколько схематичен. Явным преувеличением, например, будет считать, что все посты в административном аппарате в Украине и Беларуси занимали русские. Русских среди чиновников на самом деле было 46,3 % в Беларуси (белорусов — 40,2 % ) и 53,9 % в Украине (украинцев — 40,8 %). Относительная низкая концентрация интеллигенции у белорусов действительно имела место, однако, например, у литовцев эти показатели не были большими.

Вероятно, учитывая именно схематизм подхода С. Гутиера, Я. Грицак дополнил его аргументы положением о мобилизующей социальной роли исторической памяти о Гетманщине в развитии украинского национального движения (и соответственно отсутствия такого фактора у белорусов), с чем, конечно, нельзя не согласиться.

Определенный интерес представляет публикация украинского историка С. Екельчика «Национализм украинцев, белорусов и словаков» [48, с. 30-41]. Автор предлагает сравнивать национализм трех народов не только с точки зрения подходов политической и социальной истории, но и современной культурологии. Он отмечает «крестьянский» характер социальной структуры, низкий уровень урбанизации, кодификации литературных языков. С. Екельчик солидаризуется с характеристикой запаздывающего национализма по отношению к национальным движениям белорусов, украинцев и словаков, отмечая, что причиной этого стал национальный гнет, активная ассимиляция, слабость национальной буржуазии и отсутствие рабочего класса. Наибольший интерес представляет критика концепции М. Гроха (впрочем, не достаточно убедительная) и вполне продуктивная авторская концепция «дискурсивных стратегий» развития национальных движений. Вместе с тем С. Екельчик так и не объяснил, в чем состоят причины различий между тремя национальными движениями. Существенным недостатком работы является слабая фактологическая база. Так, сведения о белорусском движении почерпнуты всего лишь из двух публикаций (Н. Вакара и Я. Запрудника). Это, в свою очередь, существенно отразилось на убедительности выводов автора.

Определенное отношение к теме нашего исследования имеет статья польского этнодемографа П. Эберхардта «XX век: национальные изменения в Центральной и Восточной Европе» [313, с. 49-73]. В ней представлена широкая картина этнической структуры населения региона, включая данные о белорусах. Большой интерес представляют рассуждения о характере региона, о проблемах интерпретации статистических данных начала XX в. Нельзя не согласиться с П. Эберхардтом в том, что «обычно оппоненты, которые критиковали эту тенденциозность (официальных переписей), сами также представляли картину, далекую от объективной реальности» [313, с. 52]. К сожалению, это замечание в равной степени относится и к самому автору, в частности, к его интерпретации материалов переписи 1897 г. по отношению к заниженной численности белорусов (4220,1 тыс. чел.) и завышенной поляков (838,9 тыс. чел.) на территории Беларуси [313, с. 56]. В данном случае численность белорусов оказалась даже меньшей чем в ранней работе (4356,2 тыс. чел.) автора [314, с. 51]. Проблема эта заслуживает более подробного рассмотрения, что будет сделано ниже.

Определенное отношение к историографии нашего исследования имеет фундаментальный труд польского историка В. Родкеви-ча «Русская национальная политика в западных губерниях Империи (1863-1905)» [381]. В нем дана не только общая характеристика политики русской администрации в регионе, но и представлены отдельные очерки о ее направленности и конкретных действиях по отношению к литовцам, украинцам и белорусам. Вполне убедительным представляется замечание автора о том, что степень репрессивности политики по отношению к конкретному народу непосредственно зависела от уровня активности его движения и, следовательно, угрозы для стабильности ситуации.