Метресса фаворита. Плеть государева: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Следовательно, теперь он уже на пути к Новгороду, и догнать его мне не представляется возможным. — Пётр Петрович с унынием оглядел свой пропахший дымом сюртук.

— Но вы точно уверены, что ваш отец... — Шульгин замялся. — Ну, что он всё же уехал, а не услал одного денщика? Возраст всё же и вообще...

Корытников почувствовал острую боль в сердце.

— Отец ложился спать до десяти, пожар случился приблизительно в полночь. Если бы он вышел что-то написать к столу, у него на ногах были бы мягкие шлёпанцы, а никак не сапоги.

— Вы правы, Пётр Агафонович страдал водянкой, я с неделю назад провёл с ним операцию по откачке воды, стало значительно лучше, тем не менее без чрезвычайной необходимости он не стал бы натягивать сапоги, тем более ночью... — радостно поддержал его Корф.

— А кого в таком случае мы нашли в кабинете? — не отставал Антон.

— Его старого слугу Михалыча. — Пётр Петрович печально вздохнул. — Славный был дед, но жутко бережливый, все деньги складывал, сколько себя помню, отец ему отдавал свою старую одежду, возможно, и обувь.

Остановиться было негде, напоив лошадей, Пётр Петрович определил оставшуюся без крыши над головой бабку в один из домов, пообещав на будущее наградить гостеприимных хозяев за заботу о старухе, выплачивая её содержание. Хуже обстояло дело с мальчишкой. Узнав, что старый хозяин, возможно, погиб, он рыдал и трясся, синея лицом и, как казалось, готовый в любой момент упасть и забиться в падучей. Понимая, что, если с ребёнком что-нибудь случится, отец обвинит в этом прежде всего его, Пётр Петрович забрал Лёньку с собой.

Вместе с закончившим свою работу на месте происшествия и подписавшим все бумаги доктором Корфом они добрались до его дома, где Корытников наконец переоделся и, оставив несчастных лошадей и коляску на попечение докторской дворни, направился на станцию, где при помощи Шульгина раздобыл для себя свежих лошадей. Можно было особенно не спешить, так как на переправе всё равно пришлось бы ждать парома, но только, как говорит мужик, на Бога надейся, а сам не плошай. Это ведь повезло, что есть лошади и их отдают по первому требованию, но стоит только расположиться с удобством за столом, положить в борщ ложку жирной сметаны, налить рюмку, нет, впрочем, после приключения в комендантской роте Корытников не мог даже думать о спиртном. Впрочем, не суть, стоит только сесть за стол, как откуда ни возьмись прикатит какой-нибудь генерал и заберёт твоих лошадей, а сколько потом ждать?.. Конечно, у полицейских тоже есть лошади, но ведь они им, поди, для дела могут понадобиться. Поэтому Пётр Петрович велел запрягать и, прикупив в ближайшем трактире корзину припасов, а также получив от Корфа пару пледов, все трое отправились в обратный путь.

Глава 16. Страсти по Аракчееву

— Что касается адвоката Тамшевского, тот ещё гусь, понимаете ли. — Бывший следователь Пётр Агафонович Корытников сидел в кабинете Псковитинова, с довольным видом наблюдая за тем, как его бывший ученик листает папки с документами, которые он привёз из Ям-Чудово. — Располагалась его контора в городе Слуцке Минской губернии, и занимался сей недостойный господин, в частности, тем, что за сравнительно небольшую плату снабжал всех желающих без разбору бумагами, подтверждающими дворянство. Собственно, выследили его именно по приказу Алексея Андреевича Аракчеева, сразу же было заведено уголовное дело, так как жалоб на означенного крючкотвора оказалось преизрядно. Было выписано постановление об аресте, отправлен запрос, ну и всё как полагается. Я это дело отлично помню, и что бы вы думали, сударь мой, вдруг вся цепочка доказательств, которая должна была затянуться на шее проклятого Тамшевского, не то чтобы развалилась, а точно исчезла! Представляете себе? Миг! Никто опомниться не успел. Было дело — и нет дела. Все документы словно испарились сами собой. Вот только мои списки с них и сохранились. Да только копии — их ведь к делу не пришьёшь. Мало ли что я там такое написал, бумага, как говорится, стерпит. А посланный арестовать преступника в 1804 году, дело велось на самом высоком в нашей губернии уровне, генерал Бухмейер, вернулся как бы ни с чем. Зато в тот же год дура Минкина и её детёныш вдруг получили дворянство. — Пётр Агафонович Корытников откинулся на спинку стула, какое-то время с наслаждением изучая выражение лица Псковитинова. — Мало того, наш бывший губернатор, та ещё выхухоль, недвусмысленно дал понять, что всякие разговоры относительно означенного Тамшевского отныне и до веку прекращаются. А в прошлом году, так уж получилось, что, работая над делом об утоплении управляющего села Грузино Синицына, мой сынок Пётр был вынужден сызнова коснуться подложного дворянства Минкиной, и что же, в самый, как говорится, захватывающий момент, шельма-адвокат возьми да и исчезни. Собственно, как исчез Тамшевский, несложно догадаться, выписал себе, ворюга, новые документы и растворился бог ведает где. Тем не менее, удалось установить, что генерал Бухмейер в 1804 году у Тамшевского был и, если я правильно понял, сначала разоблачил его, припугнув каторгой, а потом смилостивился и предложил в качестве небольшой услуги сделать документы для одной дамы. Сами понимаете, дражайший Александр Иванович, кто была эта дама и что выбрал продажный адвокатишка: каторгу или очередную подделку. М-да... В документах канальи Тамшевского сохранились записи обо всех составленных им писульках, так вот, за номером не помню уже каким, стоит имя Анастасии Фёдоровны Минкиной и супротив новое — Анастасия Шуйская, а далее графа с ценой. Будете смеяться, но, запугав Тамшевского, Бухмейер затем явил Божью милость и не только не стал арестовывать фальсификатора, а ещё и заплатил тому целых пятьдесят рублей. Хороши цены в городе Слуцке? За пятьдесят целковых крестьянка получила документы с трёхсотлетней дворянской родословной! Кстати, Петька рассказывал вам, что цыгана Минкина, который, по слухам, даже не был православным, после его смерти похоронили в Грузино у местной церкви, где обычно хоронят священников? Но только поднимать сие дело я лично вам не советую, потому как, коли о том прознает Дмитрий Сергеевич Жеребцов, вас быстрее быстрого отстранят от дела, потому как вряд ли удастся доказать, что Бухмейер действовал без согласия Алексея Андреевича. А наш губернатор никогда не решится поднять дело, которое будет хотя бы косвенно пятнать честь его благодетеля.

— А сам Аракчеев? — По мере продвижения рассказа Петра Агафоновича Псковитинов всё больше мрачнел.

— Алексей Андреевич честный человек, и где-то мне он даже нравится. — Корытников-старший вынул из кармана крошечную табакерку, взял щепотку табака, с удовольствием принюхиваясь. — Все говорят, солдафон, фанфарон. А я бы сказал, человек дела. Для служивых — отец родной, золото командир, для тех, конечно, кто своей присяге верен. Что же насчёт страстишек... до баб больно охочий, так это ведь, положа руку на сердце, по нашим временам, даже грехом не назовёшь. Ну, приглянулась ему у меня девка дворовая. И что же? Явился лично, карета у него есть такая приметная, на изрядно высоком ходу, а запряжены-то в неё четверо тяжёлых, дюжих артиллерийских коней, да не цугом, как все ездят, а четвёркой в ряд. Приехал, значится, что, для чего, объяснять не стал. Да я и сам, чай, не дурной, понимаю. В общем, купить желает, всё по закону, и денег не жалко, любая сумма — прямо сейчас, а купчую это уже позже как-нибудь. Главное — чтобы теперь же увезти. И деньжищ кладёт, десяток таких девок приобресть можно.

— А я что? Думаете, прогнал? К совести его воззвал? С какой стати? Мне как раз той порой нужно было ремонт в хозяйстве производить, у вдовицы одной от снега по весне крыша рухнула. Оставил я Алексея Андреевича в своём кабинете, сам вызвал к себе девку. Да, молодая, красивая, ладная, я и не заметил, как заневестилась. А как Аракчея нашего увидала, у неё даже ноздри, как у кобылки, затрепетали, глазищи горят, сама стоит, с ноги на ногу переминается, платочек в руках теребит, по всему видно, очень ей его сиятельство понравился. Я ещё подумал, что коли у неё жених или ещё что, а тут... В общем, отдал я Надьку Алексею Андреевичу, она даже вещей собирать не стала, прыгнула к нему в коляску, только мы их и видели. Вот как дела-то с крепостными делаются, и то правда, ну, приглянулась барину ладная девка, что же ему теперь с ней — как с благородной ферлакурить? Выкупил, пользуйся — хоть с кашей ешь, хоть в масло пахтай.

— И где же сейчас эта девица? И когда это было? — Почему-то подумалось, что она среди арестованных и теперь томится в тюрьме.

— С девицей всё плохо получилось, Минкина, стерва, её себе сразу же в горничные взяла, но потом, когда поняла, что Надежда-то от барина понесла, стала горемычную изводить. В общем... — Он махнул рукой. — Кто же знал, что так выйдет? Зимой ведь Алексей Андреевич в Грузино редко заезжает, все в Петербурге, а Настька-то Надежду мою в холодном эдикюле демоница злая голодом морила, секла нещадно — всё надеялась, что она плод скинет. Надька-то так у неё там страдала, что с ума съехала, прибежала ко мне в именье, обо всём поведала, а наутро и померла. Я полицию вызывал, всё записали, доклад в столицу на имя Алексея Андреевича составил, чтобы знал, куда раба его подевалась, но только всё впустую.

Кто же виноват, что беременная крестьянка настолько с ума спрыгнула, что посреди зимы из дома сбежала в одном сарафане? То, что на теле множественные синяки да кровоподтёки обнаружены были, доктор списал на то, что-де пока бежала, падала она многократно, ударялась. Старые травмы, естественно, не в счёт. А что их учитывать, когда умерла-то она от простуды? Прибежала и с лихорадкой свалилась. То, что рассказала, я записал и тут же предъявил, но господа законники сие сочли горячечным бредом. Так что сами посудите. Что до Алексея Андреевича, так я до сих пор его вины тут не наблюдаю. Для чего он девку берёт, я тоже знал, стало быть, виноват не меньше. Вся вина на злыдне Минкиной. Бог шельму метит, Минкина бесплодна. Вот и решила Надиного мальчонку извести, чтобы у Алексея Андреевича не было родного сына, чтобы со временем Надя её место подле барина не заняла.

— М-да. Чем дальше в лес... — Псковитинов махнул рукой. — Ну, что же тут попишешь, чувствую, полетят нынче головы, а что поделаешь, такое дело, как подложные документы, невозможно замять. Да и обвиняемые в убийстве у нас участи своей заждались.

— В Сенат будете представлять? — Старший Корытников сжался на своём месте, обхватив себя руками, точно ему вдруг сделалось невыносимо холодно.

— А куда денешься? — Псковитинов почесал затылок. — Вы, чай, лучше меня знаете, что, коли число обвиняемых по делу превышает девять человек, на местах его рассматривать никак нельзя. Подготовим документы в Сенат, честь по чести. Сенат вынесет свой приговор, представит его на рассмотрение в Кабинет министров и далее на подпись к государю. Только после Высочайшей конфирмации приговор обретает необратимую юридическую силу и возвращается обратно в Сенат, который контролирует надлежащее его исполнение.

— Если до государя дойдёт, что граф Аракчеев участвовал в подделке документов! — Пётр Агафонович присвистнул.

— Даже если не участвовал напрямую. Но ведь, судя по всему, был нарушен имперский протокол, составленный и учреждённый ещё Петром Великим, согласно которому с государем императором могли общаться только лица, приписанные к первым четырём классам Табели о рангах...

— Но государь мог не знать, что Минкина крепостная. Он спросил у неё что-то, она не посмела промолчать. — Корытников был подавлен.

— Государь волен обращаться к кому изволит, но, принимая его у себя дома, граф Аракчеев должен был как-то представить ему Настасью. Следовательно, представил Шумской. «Губернские ведомости» неоднократно писали о визитах его императорского величества и о подарках, которые он дарил графской экономке. Если оказывал знаки внимания, да ещё и при всём честном народе, стало быть, знал, что дарит дворянке Шуйской, а Аракчеев не посчитал нужным упредить его величество об ошибке.

— М-да... — Пётр Агафонович выглядел разом постаревшим. — Если хотя бы половина того, что говорят о его сиятельстве, правда, он ни за что не помилует людей, доведших до сведения государя о таком его преступлении.

— Так уж не помилует?! А законы на что? Он же у нас первый законник в губернии, — невесело рассмеялся Псковитинов.

— Аракчеев однажды уже потерял всё, причём из-за любви к своему брату. Андрей Андреевич проштрафился, не уберёг, понимаете ли, охраняемое его полком здание арсенала. Собственно, дело, насколько я знаю, можно было хотя бы попытаться замять. Вы не слышали? В общем, в столичном артиллерийском арсенале хранилась старинная колесница для артиллерийского штандарта. Не знаю, может быть, и сейчас хранится. Грешен, не выяснял. Роскошная, обитая бархатом и украшенная золотым галуном и кистями. Ночью какой-то мерзавец пробрался в арсенал и срезал золотые кисти и галун. На следующий день обнаружилась покража, а в карауле, как я уже докладывал, как раз стояли люди Андрея Андреевича. Император же Павел Петрович, как известно, требовал докладывать ему обо всех происшествиях без исключения, Аракчеев был комендантом Санкт-Петербурга, ему по должности предписывалось сей доклад и произвесть. А что после такого доклада? Под суд. Но Алексей Андреевич, вишь, ты, вроде и солдафон, и дуболом, а не устоял, и братскую вину на кого-то другого перевёл, а того быстренько со службы погнал. Я бы на его месте просто кисти другие по— быстрому заказал. Ну, тут, должно быть, уже огласка приключилась. В общем, о его том неблаговидном поступке как-то узнал Павел Петрович да без объяснений погнал его сиятельство со службы, так что он, бедолага, как вылетел из Петербурга, так и летел почти без памяти до самого своего Грузино, где и предстояло ему оставаться, пока жареный рак на горе не свистнет. Правда, изгнание недолгим оказалось, помер Павел I, а при Александре Павловиче Аракчеева возвернули. И то, потому что новый государь привык Алексея Андреевича другом считать. Друзьями они и были, и, насколько я знаю, друзьями и остаются.

В общем, если хотите моё мнение, за себя Аракчеев мстить не станет. Чего не скажу о его прислужниках.

Глава 17. Губернаторское расследование

«Любезный друг, несколько часов, как я получил письмо твоё и печальное известие об ужасном происшествии, поразившем тебя. Сердце моё чувствует всё то, что твоё должно ощущать. Жаль мне свыше всякого изречения твоего чувствительного сердца. Но, друг мой, отчаяние есть грех перед Богом. Предайся слепо Его святой воле. Ты мне пишешь, что хочешь удалиться из Грузина, но не знаешь, куда ехать. Приезжай ко мне: у тебя нет друга, который бы тебя искреннее любил. Но заклинаю тебя всем, что есть святого, вспомни отечество, сколь служба твоя ему полезна и, могу сказать, необходима, а с отечеством и я неразлучен. Прощай, не покидай друга, верного тебе друга», — написал император Александр Павлович своему другу Аракчееву 22 сентября в ответ на присланное из Грузино известие о смерти Шумской. Его императорское величество соизволил ответить в тот же день. Передав письмо секретарю, с пожеланием доставить как можно быстрее адресату, после чего император написал другое — архимандриту Фотию. Последнего Александр Павлович просил как-нибудь отвлечь Алексея Андреевича от печальных мыслей, как минимум пригласить пожить в Юрьевском монастыре. Безусловно, его величество был прав, постоянно находиться там, где была убита любимая женщина, слышать за спиной шёпот прислуги, среди которой, возможно, оставались ещё до сих пор невыявленные участники убийства Анастасии. Всё это было невыносимо для Аракчеева.