Метресса фаворита. Плеть государева: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Если не имеющий отношения не к Минкиной, не к Аракчееву Псковитинов поспешил поскорее покинуть это место, можно было представить, каково там было находиться самому графу. В то же время император поручал генералу Петру Андреевичу Клейнмихелю возглавить следствие, дабы вскрыть политическую подоплёку преступления, коли таковое имеется. Аракчеев подозревал заговор против себя, и Александр Павлович отнёсся к этому заявлению со всей серьёзностью. Кроме того, Клейнмихель должен был выполнить другую просьбу русского царя, любым доступным способом заставить Аракчеева отвлечься от скорбных дум.

Клейнмихель был лет на десять моложе Аракчеева и долгое время находился при нём в адъютантах, и, по чести, давно уже считал Алексея Андреевича если не вторым отцом, то, по крайней мере, старшим братом. Они были весьма дружны, так что августейший выбор казался более чем оправданным.

Неизвестно, почтовая ли карета, наличие ли в ней десятилетнего мальчика сбили со следа посланных догнать следователя Корытникова убийц. Возможно, они искали приметную коляску Петра Петровича, запряжённую тройкой рыжих лошадок с тёмными гривами, так что теперь он как бы скрылся от них, растворившись в общей массе заезжих-приезжих.

Таким образом, они спокойно добрались до усадьбы Корытникова, где Пётр Петрович узнал, что его отец жив, здоров, мало того, находится в Новгороде, куда приехал по личной просьбе Псковитинова.

Вымотавшийся и похудевший за это путешествие, Пётр Петрович доверил Лёню заботам Машеньки, после чего отправил слугу к Псковитинову, а сам в полном изнеможении завалился спать и спал так сутки, не отозвавшись даже на призывы приехавшего к вечеру Александра Ивановича.

Меж тем в Новгороде губернатор Жеребцов развернул бурную деятельность. Узнав из доклада Псковитинова о поддельном дворянстве Минкиной, точнее, узнав о том, что эта история выплыла, и уяснив, что следствие, в котором девять или более того обвиняемых, должно быть переправлено в Сенат, Дмитрий Сергеевич решил сделать всё возможное для того, чтобы дело об убийстве Шуйской не утекло из губернии. Для этого, посовещавшись с генералом Иваном Христиановичем Сиверсом[74], Дмитрий Сергеевич выработал следующий план: первое и самое важное, любым способом не подпускать более к следствию Псковитинова, второе, рассредоточить всех обвиняемых по группам, не превышающим восемь-девять человек. Таким образом, получилось не одно, а несколько дел с разными обвинениями, которые предполагалось рассмотреть в невероятно сжатые сроки. Мало этого, заранее было постановлено, что все приговоры будут весьма строги, с тем чтобы обвиняемые как можно скорее исчезли из Новгорода. Каторга, согласно императорскому повелению от 1807 года, не могла превышать двадцати лет, кроме того, запрещалось употреблять в судебных приговорах выражения «наказывать нещадно и жестоко», так что за убийство обычно давали 30-40 ударов кнутом. Но в этом деле губернатор требовал по возможности самых суровых наказаний.

Разумеется, ни Жеребцов, ни Сиверс не удосужились проконсультироваться по поводу своих решений с самим Аракчеевым, в противном случае они бы раскрыли перед ним степень своей осведомлённости в его делах. Клейнмихель ещё не приехал в Новгород, а судебная машина работала уже на полную катушку.

Устранение Псковитинова, а заодно и его друга и неизменного помощника Петра Корытникова оказалось самым простым пунктом разработанного плана. Очень удачно и, главное, весьма вовремя сгорел дом отца Корытникова. В огне погибли люди, как утверждал сам Пётр Петрович, голову старого слуги явно проломили подсвечником, а уж потом подожгли дом. Пётр Агафонович Корытников — правительственный чиновник в отставке, дело о поджоге дома человека такого ранга требовалось разбирать с особой тщательностью. Псковитинов и Корытников как два лучших в губернии следователя теперь и посылались на место преступления. А кого ещё? Ям-Чудово принадлежало матери Петра Петровича, в этой деревеньке ещё в детстве он привык проводить вакации. Он знал всех соседей и всех крестьян. Так кому ещё заниматься этим расследованием? Пусть едут оба и радуются, что начальство отнеслось с таким вниманием к этому делу. Не тихвинским же полицейским доверять важнейшее расследование!

Понимая, что это немилость, а ссылка, Псковитинов мог только скрипеть зубами. Формально ему было приказано передать все материалы дела об убийстве Шумской другому следователю, хотя было ясно как день, расследование будет заканчивать губернатор Жеребцов и более он никого уже к этому делу не подпустит.

На первом же допросе, устроенном Дмитрием Сергеевичем Жеребцовым, перед судьями предстали Василий и Прасковья Антоновы, обвиняемые в убийстве Анастасии Фёдоровны, а также Дарья Константинова, которая вдруг превратилась в непосредственного организатора убийства. Правда, брат и сестра дружно отказались от ранее сделанного ими обвинения Дарьи Константиновой в том, что та якобы обещала им деньги за убийство Шумской. Но это признание не было учтено. Дарья Константинова как женщина богатая и имевшая на Настасью зуб за то, что та отобрала у неё ребёнка, была просто создана на роль лидера заговора.

Вторая группа шла по делу «О многократных попытках отравления госпожи Шумской». Обвинялись: Татьяна Аникеева, Федосья Иванова (обе не отрицали попытку отравления домоправительницы в 1821 году). А также Елена Фомина, которую обвиняли в том, что она, зная о заговоре, не донесла на подруг.

Следствие было недолгим, и уже 5 октября приговор был вынесен и оглашён. Суд во главе с гражданским губернатором Новгорода Жеребцовым признал обвиняемых виновными по всем пунктам. Василий Антонов приговаривался к 175 ударам кнута, клеймению лица и ссылке в каторжные работы навечно, Прасковья Антонова должна была получить 125 ударов кнута и её также отправляли на вечную каторгу. Дарья Константинова была приговорена к 95 ударам кнута и вечной каторге, Иванова и Аникеева к 70 ударам кнута и вечной каторге, Елена Фомина, должна была благодарить суд за всего лишь 50 ударов.

Вынесенный в Новгороде приговор было легче лёгкого оспорить на более высоком уровне, но никто не попытался палец о палец ударить для смягчения участи фигурантов дела, а ведь Антоновы были несовершеннолетние и, что немаловажно, такого юридического термина, как «вечная каторга», в 1825 году не существовало. Мало этого, порог в 100 ударов давно уже считался не совместимым с жизнью, так что получалось, что некоторых подсудимых автоматически приговаривали запороть насмерть.

Во время оглашения приговора Дарья Константинова вдруг побледнела и грохнулась в обморок, точно гигантская черепаха, раскинув руки и ноги и выставив на всеобщее обозрение огромный живот.

— Да она же беременна! Беременную женщину нельзя подвергать телесным наказаниям! — воскликнул с места заседатель Уголовной палаты Иван Петрович Мусин-Пушкин.

Не будучи уверенным, что его замечание было записано и учтено, выйдя из здания суда, Иван Петрович нагнал земского исправника Василия Лялина[75], в обязанности которого входило следить за содержанием заключённых в тюрьме, и потребовал от того провести медицинское освидетельствование Константиновой. А также позаботиться о том, чтобы для неё были созданы соответствующие её положению условия.

— Беременных женщин строжайше запрещено подвергать физическим наказаниям, — непрошено встрял в разговор секретарь новгородского земского суда Линьков, который как раз вышел из здания суда и теперь поравнялся с ними. — Лично я рекомендовал бы вам не только обследовать подсудимую самым тщательным образом, а ещё и сделать всё возможное, чтобы она не чувствовала в вашем узилище никаких притеснений и, не дай бог, не потеряла ребёночка. Уж поверьте мне, у меня Матрёна Тихоновна, почитай, каждый год мне сынишку или дочурку несёт, я об этом деле всё знаю.

Не желая и дальше погружаться в эту в высшей мере увлекательную тему, Василий Лялин сделал на лице услужливую гримасу и, пожав руки Мусину-Пушкину и Линькову, поспешил откланяться.

— А ведь он нас, можно сказать, и не слушал! — возмутился Иван Петрович.

— Пренеприятнейший тип, десятый год в браке — и без детей! — скорчил гримасу Линьков. Полагаю, супруга его в спальню не пускает. Ибо характер у него уж больно поганый, да и запах, миль пардон.

— Тем не менее я заставлю его вызвать к Константиновой врача! Я напишу губернатору, я напишу Аракчееву! Государю! Если понадобится.

— Для начала составьте рапорт на имя Лялина и копию на имя Жеребцова. Вручите всё под подпись, чтобы не отвертелись. У нас ведь на одном слове ничего не держится, будет официальная бумага — произведут необходимые действия, не будет официального запроса — всё на том же месте и останется. — Он закусил губу. — Я пешочком прогуляюсь, а вы? Вам в какую сторону?

Выяснилось, что до рынка они вполне могут прогуляться вместе. Погода стояла расчудесная, и Линьков продолжал поучать неопытного в таких делах Мусина-Пушкина, как ему следует правильно оформить надлежащую бумагу.

— Вы поймите, дорогой мой, что, если этот чёрт не устроит Константиновой медицинской проверки, а она вдруг окажется в положении и претерпит бичевание, она же может скинуть ребёнка прямо во время экзекуции, а тогда всё пропало! Полетели головы! Все как один под суд пойдём.

— Может, и вы в таком случае свою руку к данному рапорту приложите? — уже потеряв былой кураж, осведомился Мусин-Пушкин.

— Приложу, обе руки приложу, неприменнейше, — утешал его краснобай Линьков. — Если ваш рапорт по какой-то причине завернут, тогда и усилим моей ничтожной подписью, да я к тому времени ещё народу подсоберу ради такого дела. Встанем на защиту слабой женщины, точно древние рыцари. А как же? Только во втором заходе. Потому как, если все козыри в начале игры выложить, опосля будет нечем это дело усилить.

Иван Петрович кивнул. Безусловно, секретарь суда был опытнее его, и удачно, что они встретились и поговорили без помех. У рынка Мусин-Пушкин и Линьков расстались самыми добрыми друзьями. Так что, вернувшись к себе, Иван Петрович сел за составление рапорта, который на следующий день и вручил под расписку весьма недовольному подобной бюрократией Лялину и секретарю губернатора.

На первый взгляд всё складывалось более чем удачно. Получив означенный документ и не желая, чтобы в случае, если с Константиновой сделается хуже, его привлекли к ответственности, Лялин обратился в суд с официальной просьбой, обязать тюремного доктора осмотреть женщину на предмет установления беременности и в случае подтверждения диагноза позволить ему создать для данной фигурантки дела особые условия. Наказание Константиновой было отложено до её окончательного освидетельствования.

После того как вина основных подозреваемых была полностью доказана, Жеребцов составил графу Аракчееву полный отчёт о проведённом следствии. После чего попросил его выслать список других участников преступления, которых, возможно, обнаружил в результате личного расследования его сиятельство.

К ответному письму был приложен список на шесть человек: первой строкой значился муж Дарьи Константиновой — управляющий мирским банком Семён Алексеев, как человек, имевший большое влияние в финансовых кругах Новгорода и Санкт-Петербурга, он имел возможность встретиться с врагами его сиятельства и через них получить приказ ликвидировать Шумскую. Дворецкий Иван Малыш, казначей Иван Пупта — эти двое обычно были в курсе всех дел дворни. При этом Аракчеев просил обратить внимание на Кухмистера Ивана Аникеева — если он обо всём докладывал барыне, отчего же не сообщил, что на неё много раз готовились покушения, в которых, кстати, как выяснилось, принимала живейшее участие его дочь Татьяна? Повар Тимофей Лупалов и кондитер Николай Николаев — всё-таки работали вместе с Василием Аникеевым и не могли не знать о его преступных намерениях. Да и когда утром он прибежал в кухню весь в крови? Как такое можно не заметить?

[74] Сиверс Иван Христианович (1774—1843) — русский военный деятель, артиллерист, участник Наполеоновских войн, генерал-лейтенант (1826).

[75] Лялин Василий — штабс-капитан, новгородский земский исправник. В 1825 г., по делу об убийстве А. Шуйской, был обвинён в умышленной заступничестве за преступницу, отрешён от должности, арестован и содержался более двух месяцев в арестантской за железной решёткой под строгим военным караулом.