Метресса фаворита. Плеть государева: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Меж тем в Новгород прибыл генерал Пётр Андреевич Клейнмихель. Прочитав протоколы допросов и согласившись с вынесенным вердиктом, он, однако, был удивлён, отчего приговор до сих пор не был приведён в исполнение. И увидев, что Лялин и Мусин-Пушкин письменно просили за Дарью Константинову, велел спешно арестовать обоих. Жеребцов видел Константинову организатором заговора, но, в глазах Клейнмихеля, она могла претендовать самое большее на роль действующей силы. Приказ о ликвидации Шумской, без сомнения, шёл из Петербурга, где находились основные враги его сиятельства. Именно этим и объясняется попытка двух участвующих в заговоре новгородских судебных чиновников заступаться за неё.

На следующий день по приезду он потребовал медицинского освидетельствования Константиновой, и когда собравшиеся на консилиум медики дружно заявили, что осуждённая не беременна, тут же на допрос был вызван Лялин, который в качестве оправдания сослался на Мусина-Пушкина, предъявив в качестве оправдания собственноручно написанный Мусиным-Пушкиным рапорт. Это спасло его от немедленной расправы.

Вызвали и этого свидетеля.

Окончательно расстроенный и сбитый с толку своим внезапным арестом, Иван Петрович мог только невнятно оправдываться, говоря, что не утверждал, что Константинова беременна, а всего лишь предположил последнее. Но судья не счёл нужным прислушаться к его словам, и Лялин и Мусин-Пушкин были отстранены от занимаемых должностей и препровождены в тюрьму. Причём исправника Лялина посадили в общую арестантскую камеру новгородской тюрьмы, а Мусина-Пушкина отправили в здание городской полиции, где он сначала две недели содержался под военным караулом, а затем был переведён в здание земского суда. В домах у обоих арестованных были проведены обыски и изъяты все имеющиеся там наличные деньги, так как Жеребцов опасался, как бы те не сделали попытку подкупа стражи и не скрылись за границей.

Глава 18. Генерал Клейнмихель

Обо всех вышеперечисленных событиях Псковитинов и Корытников узнавали из писем друзей и знакомых.

— Клейнмихель пытается разрабатывать идею графа относительно заговора против его высочайшей особы. — Прочитав очередное послание, Псковитинов грустно уставился на друга. — Что скажешь, может, оставить тебя с поджогом разбираться, а самому прокатиться до Новгорода?

— Если ты прав, боюсь, не в добрый час Мусин-Пушкин взялся в рыцарей играть. Заседатель Уголовной палаты — это пожива как раз для Клейнмихеля. Как бы он Ивана-то Петровича с кашей не съел. Жеребцов ведь, если что, за нашего приятеля, поди, не заступится. Ему даже приятнее его в жертву принести и заодно выслужиться перед Аракчеевым.

Псковитинов хотел было ответить, «да подавится он Мусиным-Пушкиным», но передумал. А к слову, мог ли обыкновенный заседатель Уголовной палаты, чиновник десятого класса, хоть как-то противостоять грозному генералу, у которого вместо мозгов приказ, подписанный самим государем? Да, даже не приказ. Аракчеев только допустил мысль искать заговорщиков, император попросил разобраться, а этот и рад исполнять.

С другой стороны, мог ли милейший Мусин-Пушкин каким-нибудь образом воздействовать на решившего во что бы то ни стало записать его в заговорщики Клейнмихеля? Обратиться за помощью к высокопоставленным родственникам? А много ли таковых спешат не то что протянуть руку и оказать помощь, а хотя бы знаться со своей менее удачливой роднёй? Опять же, если в обвинении будет сказано, что Иван Петрович Мусин-Пушкин участвовал в организации заговора против первого лица в государстве после императора... М-да, вряд ли кто согласится хотя бы пальцем пошевельнуть ради его спасения.

Впрочем, стоит ли недооценивать послужной список самого Мусина-Пушкина? Ведь если разобраться, это сейчас он носит штафирку, и только военная выправка и несколько отрывистая речь выдаёт в нём ветерана и героя.

Иван Петрович Мусин-Пушкин действительно был героем войны с Наполеоном, которую он закончил в чине полковника лейб-гвардии Измайловского полка, племянник графа Алексея Семёновича[76], сын отставного майора, Иван Петрович начал службу в 1801 году рядовым, но всего через три месяца был пожалован подпрапорщиком, потом через три года портупей-прапорщиком и прапорщиком. В битве союзных войск с Наполеоном при Аустерлице 20 ноября 1805 года за отличную храбрость был награждён орденом Святой Анны 3-го класса. Получил золотую шпагу с надписью: «За храбрость» после сражения при Фринлянде в 1807-м. В 1808-1809 годах «...в Финляндии противу шведов в походе находился», окончив сей поход поручиком. В 1812-м «за отличную храбрость» в Бородинской битве получил Мусин-Пушкин Святого Владимира 4-й степени с бантом. Тогда их полк выстоял на Семёновских высотах под ударами 400 орудий и меткими залпами и штыками отразил нападения тяжёлой кавалерии. В декабре 1816-го по собственному прошению был уволен из армии по болезни «полковником с мундиром», собственно, болезнь была не его, а больного дядюшки, который усыновил Ивана Петровича, когда тот, ещё будучи ребёнком, утратил родителей. Так что Мусин-Пушкин был весьма выдающимся представителем служилого дворянства в Новгородской губернии. Кроме этого, для Псковитинова и Корытникова он был отнюдь не чужим человеком — выросли, можно сказать, вместе.

По всему выходило, что нужно было ехать, но, с другой стороны, могли ли они бросить начатое дело? Тем более дело о поджоге и покушении на убийство Петра Агафоновича Корытникова, отставного следователя с прекрасным послужным списком и множеством раскрытых дел за спиной, и главное — отца Петра Петровича!

Впрочем, что тут расследовать, находясь с проверкой в комендантской роте, Корытников случайно увидел настоящего отца Михаила Шуйского, после чего его сначала оглушили, потом влили в рот водку и отправили в Грузино. Почему на месте не укокошили? Но ведь все видели, как следователь въезжал на территорию роты. Было бы странно, если бы он, въехав, не выехал оттуда. Начались бы поиски, расспросы, дежурный, несомненно, указал бы, что Корытников желал поговорить с Лукьяновой. Безусловно, они не могли так рисковать. На счастье злоумышленников, как раз в этот день комендант праздновал рождение дочери, и никто особенно не удивился, увидев проезжающего мимо постов в лоскуты пьяного следователя. Собственно, злоумышленники не забрали у Петра Петровича документы как раз потому, что Корытников должен был предъявить их, покидая комендантскую роту.

— Одного не могу понять, ну ударили, хорошо хоть голову не проломили, напоили, а зачем было говорить Якову, мол, вези барина в Грузино? Если они решили разделаться со мной на большой дороге, это можно было сделать и по пути в Ям-Чудово? — задал мучивший его вопрос Пётр Петрович, при этом сам он вот уже второй день как, правда, безрезультатно, пытался зарисовать по памяти нож, которым Василий Аникеев убил Минкину.

— Может, им там тела было проще спрятать, в знакомых-то местах, а может, не хотели, чтобы ты помешал им поджигать дом твоего отца. Сам же говорил, признала тебя Лукьянова. Вспомнила лиса старая, как несколько лет назад твой батюшка ходил вокруг да около её Миши, вот и решила одним днём и отца и сына положить.

— Отчего же в то время на него никто не покушался? — Корытников протянул приятелю рисунок и, пока тот рассматривает, принялся очинять карандаши.

— Тогда Парфён Лукьянов находился в армии, и Пётр Агафонович не мог его увидеть и обнаружить разительное сходство. Ты ведь сам сказал, что Михаил похож на отца, а на мать — ни капельки. Ну вот, а теперь Лукьянова поняла, что спрятать тайну не получится, и... в военных поселениях знаешь какая взаимовыручка? Что ты...

О взаимовыручке военных поселений Корытников узнал на своём личном горьком опыте, потому как, едва явившись на пепелище в Ям-Чудово, Псковитинов тотчас отправил полицейских в комендантскую роту арестовать Лукьянову, её мужа и помогавшего им парня. И что же, никого из вышеупомянутых не оказалось на месте. Куда мог незаметно сбежать одноногий калека богатырского роста, оставалось тайной за семью печатями. На счастье, Пётр Петрович как художник сумел нарисовать портреты всей троицы. Супругов тотчас объявили в розыск, но куда там, то ли у Парфёна Лукьянова каким-то невероятным образом отросла вторая нога, то ли он сделался невидимым, но, сколько бы их ни искали, ничего не получалось.

В военном поселении Аглая Лукьянова находилась на правах прачки и личной служанки своего сына, муж её трудился в гончарной мастерской. Аракчеев давно уже выправил им вольные, и соваться к нему за объяснениями, куда могли деваться эти люди, не представлялось разумным. Что же до ареста Михаила Шумского, тут у следствия явно не хватало доказательств. Собственно, если бы можно было притащить в суд настоящего отца Михаила Андреевича и поставить их друг против друга... Набросанный Корытниковым портрет одноногого инвалида был приложен к делу, но для большей убедительности следовало предоставить оригинал.

Что касается поджога дома отставного следователя Петра Агафоновича Корытникова, то тут не оказалось ни одного свидетеля, заметившего возле господского дома посторонних. В то время, когда все помещики держали в своих особняках огромный штат прислуги, Пётр Агафонович старался по возможности минимизировать своё окружение. Маленький больной мальчик, живущий в доме на правах воспитанника, старый слуга, старушка — божий одуванчик, вынянчившая два поколения Корытниковых, кучер да садовник. Когда-то Пётр Агафонович считал, что малочисленный штат его обслуги говорит о спартанском нраве господина, теперь он и сам понимал, что, проживай в доме ещё хотя бы пять человек, кто-нибудь из них непременно увидел бы, как по саду крадутся посторонние.

Ко всем напастям зачастили дожди, которые начисто стирали следы преступления, так что очень скоро Пётр Петрович был вынужден просить деревенского старосту разбирать пепелище, отчаявшись найти на утопающем в чёрной воде и грязи месте преступления ещё хоть какие-нибудь улики.

Теперь пролить свет на поджог могли только чистосердечные признания Лукьяновых, но оба сбежали, или были спешно спрятаны в своих огромных владениях добрейшим графом. Последнее больше походило на правду. Аракчеев своих не выдавал.

Следствие зашло в тупик. И тут совершенно неожиданно Клейнмихель прислал Псковитинову письмо, в котором просил его о срочной встрече, которая должна была состояться в богатом трактире деревни Палички, что в нескольких верстах от Грузино. Выбор места говорил сам за себя, без сомнения, Пётр Андреевич собирался навестить своего друга и благодетеля, а перед этим ему требовались какие-то сведения от ведшего дело об убийстве Минкиной следователя.

Его превосходительство, должно быть, остановился в этом славном местечке вместе со своей свитой. Псковитинов не был приглашён в занимаемые Клейнмихелем комнаты, генерал ждал его в обе денном зале, устроившись за самым большим и светлым столом, на который расторопные трактирные слуги уже поставили несколько бутылок вина, хлеб, зелень и огромное блюдо с жареной рыбой. Стол располагался напротив роскошного камина, к которому теперь так хотелось прижаться после дорожной стужи продрогшему до костей следователю.

Приехавший в назначенное время Александр Иванович невольно поймал себя на мысли, что и Клейнмихель не опоздал, хотя, если генерал ехал от самого Новгорода, из-за непогоды ему было сложнее высчитать время. Впрочем, не исключена и первая догадка: Пётр Андреевич пожаловал в Палички заранее, снял несколько комнат, привёл себя в порядок, может быть, даже попарился в баньке, чтобы к назначенному времени спуститься в обеденный зал бодрым и отдохнувшим. Народу в трактире по случаю раннего времени оказалось немного, пара длиннобородых добротно одетых мужиков, по виду, купцов, сидели в уголочке, впрочем, должно быть, соседство блестящего генерала в конце концов подвигло их перебраться со своим обедом в скромный, но, скорее всего, самый тёплый и не продуваемый сквозняками уголок.

Псковитинов приблизился к столу его превосходительства, вежливо поклонился. Генерал Клейнмихель оказался сорока с небольшим, голубоглазым блондином, с пшеничного цвета ухоженными усами и неожиданно приятной улыбкой. Красивые кисти с длинными музыкальными пальцами были спокойны, его высокопревосходительство сидел в свободной, но не расслабленной позе, бодрый и весёлый. Во всяком случае, о лёгком весёлом нраве генерала говорили его глаза, яркие, как у мальчишки, и смешливые. Псковитинов попытался представить этого человека в кругу семьи или в компании друзей и решил, что в иных обстоятельствах он, скорее всего, является, как сейчас принято говорить, душой общества. Да, определённо, такой человек просто обязан сыпать анекдотами, галантно ухаживать за женщинами, в юности, должно быть, он совершал необдуманные красивые поступки, гарцевал под окнами понравившейся ему красавицы на коне, дрался на дуэли, или... Да, генерал определённо располагал к себе, впрочем, ему ведь что-то нужно от Псковитинова. Иначе зачем было приглашать незнакомого человека, точно старого приятеля, в трактир? Мог бы вызвать к себе в кабинет.

— Александр Иванович! Прошу без чинов. Садитесь. — Генерал взял со стола пучок зелёного лука и, с удовольствием понюхав, принялся жевать. — Алексей Андреевич блажит. — Он вытер выступившие от луковой остроты слёзы и, подцепив вилкой кусок рыбы, переложил её к себе в отдельную тарелку. — Шинельку отдайте. — Он махнул в сторону адъютанта. — Или бросьте где-нибудь на стул. Никого больше не предвидится. По-простому, по-божески.

Возникший невесть откуда адъютант откупорил бутылку, налив сначала генералу, а затем Псковитинову.

— Угощайтесь, чем бог послал. Без чинов, я же сказал. — Он обернулся в сторону прилавка, где шушукались о чём-то две миловидные девицы в вышитых фартуках поверх простых сарафанов. — Местной прислуге я не велел приближаться, так что никто вас не обслужит, сами, сами. Зато никто и не подслушает. — Он лукаво подмигнул Псковитинову. — Дело у меня к вам государственной важности. Может, водочки для сугрева или медовухи? Только скажите, мой молодец живо обернётся.

[76] Мусин-Пушкин Алексей Семёнович (1730—1817) — российский дипломат, граф Священной Римской империи, российский посланник в Великобритании и в Швеции, действительный тайный советник.