Иудейская война: читать начало книги онлайн

6. После недолгого колебания женщина ответила: «Что ж, к чему мне продолжать хранить эти тайны сейчас, когда Фероры больше нет? Для того лишь, чтобы спасти Антипатра, который погубил всех нас? Слушай меня, царь, и пусть Бог слышит меня тоже и подтвердит правдивость моих слов, ибо обмануть Его не может никто! Когда Ферора умирал, а ты сидел рядом с ним и обливался слезами, он подозвал меня к себе и прошептал: “О, как жестоко ошибался я, жена, по поводу отношения ко мне брата! Смотри, как он любит меня, я же испытывал к нему ненависть и собирался убить того, кого близость моей кончины повергает в такое отчаяние. Я по заслугам наказан за свою неверность. Пойди к себе и принеси яд, оставленный нам Антипатром для убийства царя, и уничтожь его немедленно у меня на глазах, ибо я боюсь сойти в Аид отягощенным такой виной”. Как мне и было велено, я принесла яд и большую часть высыпала в огонь у него на глазах, однако немного оставила себе на всякий случай из страха перед тобой».

7. С этими словами она достала шкатулку, которая действительно содержала лишь небольшое количество яду.

Тогда Ирод подверг пытке мать и брата Антифила, которые сознались, что шкатулка была привезена Антифилом из Египта, где он получил ее от брата, бывшего в Александрии врачом. Духи Александра и Аристобула витали по дворцу и, проникая повсюду, делали тайное явным, посылая на допрос даже тех, на кого никогда не падало подозрение. Даже Мирьям, дочь первосвященника, была найдена причастной к заговору: об этом сообщили под пыткой ее братья. За свои преступные намерения мать была наказана через сына, ибо имя ее сына Ирода, который должен был наследовать Антипатру, было вычеркнуто из отцовского завещания.

XXXI

1. В разгар событий допросу был подвергнут вольноотпущенник Антипатра Батилл, показания которого окончательно подтвердили замыслы Антипатра. Именно: он принес еще одно снадобье — ядовитую смесь змеиного яда с выделениями других пресмыкающихся; Ферора и его жена должны были отравить им царя в том случае, если первый яд не окажет нужного действия. Вместе с ядом он принес письма, подделанные Антипатром для того, чтобы обвинить своих братьев Архелая и Филиппа, царских сыновей, которые в это время воспитывались в Риме и уже превратились в юношей с высоким духом. Антипатр вознамерился искоренить эту подрастающую угрозу его надеждам и с этой целью подделал некоторые обличающие их письма от имени некоторых друзей Ирода в Риме, одновременно подкупив других друзей, чтобы они написали, что юноши постоянно осуждают отца, обвиняют его в смерти Александра и Аристобула и противятся своему возвращению на родину (ведь Ирод уже послал за ними, и это-то и было главной причиной беспокойства Антипатра).

2. Еще до своей поездки в Рим, находясь в Иудее, Антипатр заплатил за то, чтобы в Риме были написаны эти изобличающие письма, а сам явился к отцу якобы затем, чтобы оправдать поведение братьев, настаивая, что часть сообщаемого является неправдой, а другую следует приписать юношеской опрометчивости. Поскольку составителям обличительных писем он заплатил большие деньги, ему нужно было скрыть эти расходы; поэтому он накупил себе дорогих одежд, ковров искусной работы, серебряных и золотых чаш и много других ценных вещей, чтобы затраченные на это средства скрыли другие, более подозрительные траты. Его отчеты показывали расход в 200 талантов, большая часть которых была отнесена на счет его законной тяжбы с Сулаем. Сейчас, однако, мелкие мошенничества всплыли наружу вместе с более серьезными преступлениями.

Но хотя допросы кричали об отцеубийстве, а письма — о повторном братоубийстве и хотя со времени разоблачения Антипатра до его возвращения домой прошло целых семь месяцев, никто из прибывавших в Рим не рассказал ему о том, что происходило в Иудее, — столь велико было всеобщее отвращение к нему. Возможно также, что духи убитых братьев закрыли рты тем, кто все-таки собирался рассказать Антипатру о происходящем. Так или иначе, он прислал из Рима письмо с известием о скором возвращении, где сообщал также о чести, оказанной ему Цезарем при их последнем свидании.

3. Царь, который жаждал, чтобы злоумышленник попал в его руки, и одновременно боялся, что тот окажется предупрежден и настороже, ответил ему письмом, в котором скрыл подлинные чувства и, являя видимость благосклонности, настаивал, чтобы Антипатр скорее возвращался домой; он писал, что если Антипатр прибудет быстро, то он, Ирод, ни словом не упрекнет его за проступки матери. Дело в том, что Антипатру уже было известно, что его мать удалена от двора: будучи в Таренте, он получил письмо с сообщением о смерти Фероры, после чего стал выказывать беспредельное горе, глубоко растрогав тех, кто думал, будто он скорбит о кончине дяди. На самом же деле он был удручен провалом заговора и скорбел не столько о Фероре, сколько о том, что вместе с ним лишился орудия совершения своего преступления. Его охватил страх за содеянное: а вдруг яд уже обнаружен! Однако теперь, получив в Киликии упомянутое письмо от отца, он без промедлений двинулся дальше.

Однако, когда его корабль уже достиг Келендериса, им вдруг завладела мысль о судьбе матери, ибо душа его непроизвольно почувствовала недоброе. Наиболее дальновидные из свиты советовали ему не отдаваться во власть отца, пока не станут точно известны причины изгнания матери: они опасались, что выдвинутые против нее обвинения таят за собой нечто большее. Менее благоразумные, которые не столько заботились о благополучии Антипатра, сколько стремились скорее вернуться домой, настаивали, чтобы он продолжал свой путь, так как его медлительность может подать отцу повод для подозрений, врагам же — предлог для клеветы. Если и возникло какое-либо подозрение против него (так говорили они), то только из-за его отсутствия, тогда как в его присутствии никто не осмелится вредить ему; было бы нелепо, если бы он позволил смутным подозрениям лишить его несомненных благ и не отдался бы как можно скорее в руки отца, чтобы получить от него царство, единственной опорой которого является он, Антипатр. Антипатр, ведомый божественным провидением, внял этим советам: он переплыл море и высадился в Кесарии.

4. Прежде всего его поразило то, что он оказался в полном одиночестве: все избегали его и никто не осмеливался приблизиться, ибо, в то время как ненависть к нему была столь же сильна, как и прежде, теперь, по крайней мере, люди не боялись открыто выказывать ее. Многих, кроме того, удерживал страх перед царем, так как каждый город был к тому времени полон слухами об Антипатре, и единственный, кто оставался в неведении, был сам Антипатр. Сколь пышны были его проводы при отправлении в Рим, столь же убогой была сейчас его встреча. Он уже начинал подозревать неладное, однако был слишком умен, чтобы выказать это, и, хотя в душе был мертв от страха, невероятным усилием заставил себя сохранять спокойный вид. Сейчас у него уже не было возможности ни бежать, ни исправить положение. Однако поскольку из-за царских угроз никакие определенные известия о событиях во дворце не достигли его, оставался проблеск надежды: быть может, еще ничего не раскрыто или, даже если раскрыто, он еще сумеет все исправить запирательством и хитростью, ведь только они могут теперь спасти.

5. Поддерживаемый этими тщетными надеждами, Антипатр вступил в царский дворец один, без всякого сопровождения, так как его свиту грубо задержали у внешних ворот. Во дворце в это время находился сирийский наместник Вар. Антипатр вошел к отцу и, пытаясь держаться развязно, бросился к нему с намерением обнять. Однако Ирод отстранил его и, отвернувшись, воскликнул: «Как это похоже на отцеубийцу — желать обнять меня, будучи отягощенным таким преступлением! Будь ты проклят, нечестивый негодяй! Не смей касаться меня, пока не опроверг обвинений! Ты будешь предан суду, и Вар прибыл как раз кстати, чтобы быть твоим судьей. Иди и до завтра обдумывай свою защиту, ибо я даю тебе возможность приготовить одно из твоих ухищрений». Антипатр, слишком ошеломленный, чтобы произнести хотя бы слово, повернулся и вышел. Вскоре к нему вошли жена и мать с полным изложением обвинений. Тут к нему вернулось самообладание, и он принялся готовить свою защиту.

XXXII

1. На следующий день царь созвал суд, состоявший из его советников и придворных; придворные Антипатра тоже присутствовали на заседании. Ирод вместе с Варом возглавляли заседание, и Ирод вызывал свидетелей. Среди свидетелей были несколько служанок матери обвиняемого, которую незадолго до того застали при попытке переслать сыну записку следующего содержания: «Твоему отцу известно все. Поэтому не являйся к нему, пока не сможешь рассчитывать на поддержку Цезаря». После того как были введены эти и все остальные свидетели, вошел Антипатр и пал ниц перед отцом. «Прошу тебя, отец, — начал он, — не произносить своего приговора прежде, чем не выслушаешь непредвзято моего защитительного слова. И если только ты мне позволишь, я докажу свою невиновность».

2. Прервав его речь приказанием молчать, Ирод обратился к Вару: «Я совершенно уверен, что ты, Вар, как и всякий справедливый судья, признаешь Антипатра неисправимым негодяем. Но я боюсь, как бы самое мое несчастье не вызвало в тебе отвращения и ты не счел бы меня заслуживающим любого наказания за то, что я породил таких сыновей. Однако по этой же самой причине тебе следовало бы испытать ко мне сочувствие, ибо я был этим мерзавцам самым любящим отцом. Других своих сыновей я объявил царями, когда они были еще совсем юными, я дал им образование в Риме и сделал их друзьями Цезаря на зависть другим царям — и они отплатили мне тем, что составили против меня заговор! Они были умерщвлены главным образом ради Антипатра: он был молод, он был моим наследником и потому его безопасность являлась моей главной заботой. И вот это низкое чудовище, переполненное моими благодеяниями, излило на меня же свою непомерную дерзость! Он считал, что я живу слишком долго, он тяготился моим преклонным возрастом, он хотел стать царем через отцеубийство! Поделом мне за то, что я возвратил его к себе в город после того, как он однажды был изгнан мною! Поделом мне за то, что я оттолкнул сыновей царевны, чтобы сделать его наследником своего престола!

Я охотно допускаю, Вар, что совершил непростительную глупость. Ведь кто, как не я сам, настроил против себя обоих сыновей тем, что ради Антипатра лишил их справедливых упований? Разве по отношению к ним я выказывал когда-либо такую нежность, как по отношению к нему, к Антипатру? Я почти отрекся от престола в его пользу, я открыто объявил его в завещании наследником с годовым содержанием в 50 талантов, я осыпал его дарами из своей собственной казны, когда он недавно отправился в Рим, я дал ему 300 талантов и представил его, единственного из всей семьи, Цезарю как опору своего отца. Разве совершалось когда-либо преступление, сравнимое с преступлением Антипатра? Разве выдвигались когда-либо улики столь же неопровержимые, каковы те, что уличают этого человека в заговоре? И сейчас этот отцеубийца еще осмеливается говорить, надеясь снова скрыть истину своими ухищрениями. Берегись, Вар! Мне знакомо это чудовище, и я представляю себе, какие лицемерные мольбы и лживые слезы исторгнет он сейчас из себя!

И это тот, кто при жизни Александра предупреждал меня остерегаться его и не доверяться всем и каждому, это тот, кто сопровождал меня до самой постели и обшаривал спальню в поисках спрятанного убийцы! Он был стражем моего сна, оградой от треволнений, утешителем моего горя по мертвым сыновьям, порукой верности остальных братьев, моим щитом, моим телохранителем! Когда я вспоминаю, Вар, что все это время он лишь ловко притворялся, я не могу поверить в то, что я еще жив, и удивляюсь, как мне удалось ускользнуть от столь искусного заговорщика. Но с тех пор, как некий злой дух принялся опустошать мой дом, заставляя самых близких мне людей одного за другим восставать против меня, я действительно должен оплакивать свою жестокую судьбу и скорбеть в душе о своем одиночестве. Однако я не дам избежать наказания никому из тех, кто жаждет моей крови, даже если суд найдет виновным каждого из моих детей!»

3. Обуреваемый волнением, он не смог продолжать и кивнул Николаю, одному из своих придворных, чтобы тот продолжил его речь. Но тут Антипатр, остававшийся распростертым у ног отца, поднял голову и воскликнул: «Ты сам, отец, произнес вместо меня мою защитительную речь! Как могу я быть отцеубийцей, если ты сам признаешь, что я до конца был твоим защитником? Мою преданность собственному отцу ты называешь лицемерными увертками, но как мог я, столь хитрый в прочих отношениях, оказаться таким глупцом, чтобы не понимать, что слишком трудно скрыть от человеческих глаз приготовления к столь чудовищному преступлению и уж совершенно невозможно скрыть их от небесного судии, всевидящего и вездесущего. Разве не известен был мне конец моих братьев и ужасное наказание, понесенное ими от Бога за преступные намерения против тебя? И что бы могло заставить меня вредить тебе? Надежда стать царем? — Но я и без того был царем! Опасения перед твоей ненавистью? — Но разве не был я нежно любим тобою? Страх перед тобою по какой-либо иной причине? — Но моя забота о тебе заставляла других бояться меня! Недостаток денег? — Но у кого их было больше, нежели у меня? Предположим, я был подлейшим из людей с душой дикого зверя, но, отец, уже самая твоя доброта должна была укротить меня: ведь ты возвратил меня из изгнания, как ты сам об этом сказал, и предпочел меня другим своим сыновьям, и провозгласил меня царем еще при своей жизни, и, осыпав меня всевозможными почестями, заставил каждого завидовать мне?

О, зачем только я отправился в Рим, расчистив тем самым путь для зависти и развязав руки недоброжелателям! Но я поехал туда, отец, ради тебя: ведь я отправился защищать твои интересы, предотвратить глумление Сулая над твоей старостью. Рим может засвидетельствовать мою любовь к отцу, может засвидетельствовать ее и владыка всего мира Цезарь, который часто называл меня преданным сыном. Вот письмо, которое он велел передать тебе. Оно заслуживает большего доверия, чем здешняя клевета, оно — моя единственная защита, и я вручаю его тебе как свидетельство моей горячей любви к тебе. Вспомни, что я отправился в путешествие против своей воли, ибо мне очень хорошо известна таящаяся в этом царстве враждебность ко мне. И это ты, отец, непреднамеренно погубил меня тем, что заставил подать завистникам повод для клеветы. Однако теперь я здесь и готов встретить обвинения. Я странствовал по земле и по морю, и ничего со мной не случилось, как то должно было случиться с отцеубийцей. Но ты не возвратишь мне свою милость на основании этого свидетельства, ибо я уже осужден перед Богом и перед тобой, отец. Однако, хоть я и осужден, я прошу тебя не основывать веру в мою виновность только на том, что другие признали под пыткой. Пусть и меня жгут огнем, пусть орудия пытки вонзятся и в мои внутренности — не щади этого бренного тела! И если я отцеубийца, то пусть я умру на дыбе!»

Эти восклицания, жалобы и слезы глубоко растрогали Вара и всех присутствовавших. Один только Ирод был слишком разгневан, чтобы речь Антипатра исторгла из него слезы: ведь он знал, что все обвинения были правдой.

4. Вслед за этим поднялся Николай и по распоряжению царя приступил к исчерпывающему изложению всех козней Антипатра. По мере того как он говорил, всякое сострадание к обвиняемому рассеялось. Поток обвинений не иссякал: Николай объявил Антипатра ответственным за все совершенные в этом царстве преступления, и в первую очередь за убийство братьев, доказав, что они погибли только вследствие его клеветы. Далее он обвинил Антипатра в заговоре против других вероятных наследников: возможно ли, спрашивал он, чтобы пощадил братьев тот, кто приготовил яд для собственного отца? Затем он перешел к обвинению в отравительстве и по порядку изложил все данные при расследовании показания. Говоря о Фероре, он едва мог сдержать себя: подумать только, что именно его Антипатр чуть было не превратил в братоубийцу! Не кто иной, как он, подкупил самых близких и дорогих сердцу царя людей, наполнив весь дворец скверной! Николай выдвинул еще много других доводов и, доказав истинность каждого из них, возвратился на свое место.

5. После этого Вар обратился к Антипатру и пригласил его произнести защитительную речь. Однако тот только сказал: «Бог свидетель моей полной невинности!» — и остался распростертым в молчании. Тогда Вар послал за ядом, дал его приговоренному к смерти узнику и заставил выпить; смерть наступила мгновенно. После этого Вар переговорил с Иродом с глазу на глаз, составил для Цезаря отчет о происшедшем и на следующий день покинул Иерусалим. Царь заключил Антипатра в тюрьму и отправил послов к Цезарю с сообщением о постигшем его несчастье.

6. Вскоре после этого открылось, что Антипатр составил заговор также и против Шломит. Именно: в Иудею прибыл один из слуг Антифила и привез письма от прислужницы Юлии по имени Акмэ. Из этих писем царю стало известно, что Акмэ обнаружила среди бумаг Юлии письма его сестры Шломит и, желая быть полезной, пересылает их ему. Эти письма, содержавшие самые резкие оскорбления и самые яростные обвинения по адресу Ирода, были подделкой Антипатра, который подкупил Акмэ, чтобы она переслала их Ироду. Его виновность доказывалась ее письмом к нему, ибо Акмэ писала и ему тоже: «Согласно твоему желанию, я послала твоему отцу те самые письма с сопроводительной запиской. Я уверена, что по прочтении их он не пощадит своей сестры. Когда все будет кончено, прошу не забыть о твоем обещании».

7. Когда среди поддельных писем, обвинявших Шломит, было обнаружено и это письмо, царю пришло в голову, что, возможно, бумаги, обвинявшие Александра, тоже не были подлинными. При мысли о том, что из-за козней Антипатра он чуть было не казнил и сестру, его охватывало величайшее смятение.

Потому он решил, не теряя времени, покарать Антипатра за все преступления. Но как раз когда он собирался это сделать, его поразила тяжелая болезнь. Тем не менее он успел дать знать Цезарю об Акмэ и о бесчестной попытке оклеветать Шломит. Он послал также за своим завещанием, чтобы изменить его. Своим преемником он назначил Антипу, обойдя старших сыновей, Архелая и Филиппа, оклеветанных Антипатром. Цезарю, наряду с множеством других даров, он завещал 1000 талантов; его супруге, детям, придворным и вольноотпущенникам — около 500 талантов. Своим детям он оставил щедрое наследство в землях и деньгах. Сестре, Шломит, он, в знак особой чести, выделил наиболее великолепные дары. Таковы были исправления, внесенные им в завещание.

XXXIII

1. Здоровье его неуклонно ухудшалось, так как недуг застиг его в преклонном возрасте и в подавленном состоянии духа. Ему было около 70 лет, и дух его был сломлен перенесенными им из-за детей несчастьями, так что, даже когда он был здоров, радости жизни не имели для него никакого значения. Болезнь усугублялась сознанием того, что Антипатр все еще жив, но он решил, что казнь следует совершить публично, и потому дожидался своего выздоровления.

2. В разгар всех этих бедствий в городе вспыхнуло восстание. Были там два мудреца, пользовавшиеся великой славой за строгое соблюдение отеческих законов и высокопочитаемые всем народом. Звали их Йехуда, сын Циппорая, и Маттитьяху, сын Маргала. Множество учеников стекалось к ним за толкованием законов, и за ними ежедневно следовала толпа юношей. Когда до мудрецов дошли известия, что душа и тело царя поражены немощью, они дали понять своим ученикам, что сейчас самое время встать наконец на защиту Бога и низвергнуть воздвигнутые вопреки отеческим законам изваяния. Дело в том, что над Большими воротами царь водрузил золотого орла, хотя Закон воспрещает выставлять в Храме изображения и изваяния человека, равно как и подобия любого другого живого существа. И вот сейчас учителя побуждали своих последователей снять это изображение, говоря, что, даже если этот поступок и сопряжен с опасностью, прекрасна смерть ради отеческих законов: встретившего такой конец ожидает за гробом бессмертие и вечное блаженство, и лишь малодушные и несведущие в их учении из-за своего невежества цепляются за жизнь и предпочитают смерть от болезни гибели за правое дело.

3. Когда они вели такие наставления, разнесся слух, что царь уже при смерти, так что юноши с еще большей уверенностью взялись за дело. В полдень, когда по всему Храму толпится множество народа, они на толстых веревках спустились с крыши и принялись рубить орла топорами. Известие об этом очень скоро достигло царского военачальника, который поспешил на место происшествия в сопровождении множества воинов. Около сорока юношей были схвачены и предстали перед царем. Он начал с того, что спросил, в самом ли деле они посмели рубить золотого орла. Те отвечали утвердительно. Тогда он спросил, кто велел им это сделать. «Закон отцов», — отвечали они. Царь спросил, от чего, несмотря на то что им угрожает казнь, они сохраняют такую бодрость. «Оттого, что после смерти нас ожидает вечное блаженство», — ответили они.

4. Это привело царя в такой гнев, что он, забыв о болезни, вышел из дворца, чтобы выступить перед народом. Он произнес пространную речь, в которой обвинил юношей в ограблении Храма и сказал, что их ссылки на Закон предназначены лишь скрыть какую-то иную, тайную цель. В конце он потребовал для них наказания за святотатство. Народ, опасавшийся более широких карательных мер, стал просить его наказать сначала тех, кто подстрекал к совершению проступка, затем тех, кто совершил его, но пощадить остальных. Царь неохотно согласился: тех, кто спускался на веревках с крыши, он приказал сжечь заживо вместе с обоими их учителями, а остальных задержанных передал своим прислужникам для казни.

5. Немедленно после этого болезнь распространилась по всему его телу, сопровождаясь мучительными болями во всех местах. Его слегка лихорадило, все тело невыносимо зудело, непрерывно болел живот, ноги отекли, как от водянки, желудок воспалился, детородные части омертвели и зачервивели; наконец, его дыхание, в особенности в лежачем положении, было затруднено, и судороги сводили все члены. Прорицатели говорили, что все эти болезни были посланы ему в наказание за то, что он сделал с законоучителями. Но, несмотря на неисчислимое множество болезней, Ирод цеплялся за жизнь, надеялся на выздоровление и сам назначил себе лечение. Он переправился через Иордан и испробовал горячие источники в Каллирое, выливающей свои воды в Мертвое море (между прочим, вода ее достаточно пресная и пригодна для питья). Врачи решили согреть его тело горячим маслом и погрузили его в ванну. Однако от этого он лишился чувств, и глаза его закатились так, как если бы он уже умер. Однако громкие возгласы окружающих привели его в себя. Окончательно потеряв надежду на исцеление, он приказал раздать по 50 драхм каждому воину и богато одарить полководцев и придворных.