Знак Вопроса 1998 № 01: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Такие доводы вполне резонны. Хотя и требуют существенного дополнения. Ведь, несмотря на смену поколений, каждое из них и физически (генетически) и духовно (благодаря воспитанию и обучению) неразрывно связано с предшествующими. Поэтому разочарованность и уныние взрослых и стариков непременно скажутся на детях, так же как религиозный фанатизм, воинственность.

Например, и общий физический потенциал и генофонд в странах Западной Европы резко снижались в результате оттока десятков, сотен тысяч сильных, здоровых мужчин на Восток, на войну, после которой возвращались немногие, да и то порядком изможденные, раненые, обессиленные. Следовательно, общественный организм реагировал на такое событие — кровопролитные войны — как единое целое.

То же относится и к духовной жизни общества. Такие понятия, как единодушие, единомыслие, — не звук пустой, а отражение реальных явлений. Скажем, религиозные принципы и предрассудки передаются от взрослых детям. Образы сказочные, легендарные внедряются в сознание еще с младенческой поры. Если учесть, что народные сказки, предания, легенды существуют сотни лет и воздействуют на воображение, разум и подсознание многих поколений. Так формируется коллективное подсознание, интегральный интеллект, народное или религиозное самосознание.

Итак, крестовые походы, волна за волной, истощали физические и духовные силы средневекового христианского общества Европы. Психические эпидемии сказывались на всех областях жизни. И не случайно крестовый поход детей случился не сразу, а на заключительном этапе общего движения на Восток. К этому времени в массовом сознании укоренились небылицы о чудесных приключениях крестоносцев в экзотических странах. Эти новые сказки впитывались, можно сказать, с молоком матери. То, что для взрослых было иллюзией, волшебной сказкой, в детском воображении приобретало реальные черты; легендарная география подменяла физическую.

В подобной духовной среде достаточно было сравнительно небольших побудительных мотивов, незначительных событий, после которых, подобно лавине в горах, последовала, разрастаясь, психическая эпидемия.

Следует иметь в виду, что лавинный эффект проявляется лишь в благоприятной среде. В природе — после того, как накопятся массивы снега или обломочных пород на крутых склонах. Тогда достаточно сильного звука, малейшего сотрясения, и придут в катастрофическое движение огромные массы. Так же и в духовной общественной жизни. Веками подготавливается не только общественное мнение, но и коллективное подсознание, накапливается мощный духовный потенциал. А там, достаточно нескольких энтузиастов, а то и одного фанатика, чтобы началось все разрастающееся движение, которое в конце концов охватывает целые страны и многие народы.

Нечто подобное демонстрирует история XX века. После бурления идей и первых разрозненных социальных и межгосударственных конфликтов предыдущей эпохи грянула небывалая мировая война, перешедшая в череду революций. Сильнейшее духовное напряжение и огромные материальные потери привели к послевоенному спаду, депрессиям. Но моральный и интеллектуальный потенциал не был исчерпан, началось возрождение и укрепление новых могучих империй — и новая вспышка коллективного безумия, вторая мировая война.

Проясняется и феномен «вождизма», столь характерный для психических эпидемий. Дело тут не столько в каких-то необыкновенных личностях со сверхчеловеческими способностями. Главное — чаяния и надежды масс, подсознательное стремление к единству. Оно фокусируется в конечном итоге на какой-то одной личности, олицетворяющей это единство. Ведь в обыденной жизни люди отдают предпочтение реальным объектам, зримым образам, а не абстрактным идеям и логическим конструкциям.

XX век показывает, как мощнейшие всплески социальных конфликтов, психических эпидемий, энтузиазма сменяются периодами спада и застоя. Неслучайно же вся вторая половина столетия, когда не было крупных войн и сильных потрясений, отличается удивительно низким интеллектуальным уровнем, повсеместным распространением примитивных идей и представлений, массовыми суевериями.

Героические (и трагические) эпохи в жизни народов России, СССР, Германии, Японии были в первой половине века, когда народные массы были устремлены к великим иллюзиям: коммунизм, сверхгосударство, сверхчеловек. Не будем давать моральную оценку подобным идеям. Отметим сам факт их существования. Тут очевидна аналогия с Храмом Небесным, к которому устремлялись пилигримы, принявшие крест.

Периодичность крестовых походов наводит на мысль о череде духовных подъемов и спадов, прокатившихся по Западной Европе.

Обратим внимание на то, что продолжительность походов была приблизительно одинакова (порядка 2–4 лет, только последний чуть больше). Чем это объяснить?

Возможно, такой срок требовался армиям, чтобы совершить длительный переход и провести недолгую военную кампанию (на длительную недоставало материальных ресурсов и выносливости). Или же за это время вспышка энтузиазма сходила на «нет» и моральный дух падал. Если не удавалось добиться решающих побед, то был неминуем полный разгром (воодушевление масс не может длиться долго, не получая подкрепления как всякий условный рефлекс).

Другая цифровая закономерность: от первого до второго похода прошло без малого полвека, от второго до третьего — четыре десятилетия, а затем интервалы сократились: 10–13—7. Почему? Возможно, общество стало восприимчивей к «духовной заразе». Ведь к психическим эпидемиям нет иммунитета: они распространяются на новые поколения людей.

Более вероятно другое объяснение. Успех первой волны крестоносцев, захват Иерусалима не требовали последующих активных действий. Когда такая необходимость возникла, хлынула новая волна воинов креста. А после жестоких поражений потребовалось несколько десятилетий, чтобы страны Западной Европы оправились от потерь и вновь обрели воинственный дух. Кроме того, феодальные распри заставляли выяснять отношения между собой на родине.

Так было после второго похода. Иерусалимское королевство, несмотря на разгром крестоносцев, сохранило свою независимость. Сюда постоянно шел небольшой приток рыцарей и воинов из Европы. Однако этой подмоги было мало. Мусульманский полководец Саладин завоевал Египет и вскоре стал султаном Дамасским и Каирским.

Моральное преимущество постепенно переходило к мусульманам. Тем более что в лагере христиан не было единства, а правители оказались слабыми недальновидными людьми. Саладин после ряда побед осадил Иерусалим, защитники которого капитулировали. Почти все церкви были переделаны в мечети.

Весть о падении Иерусалима повергла в печаль правоверных христиан Западной Европы. Папа Урбан I, как считали, умер от горя. Потерю Гроба Господня многие сочли наказанием за грехи. Естественно, после покаяния верующие преисполнились желанием пойти в Третий крестовый поход. Тем более что папа Климент III и епископ призвали оставить междоусобицы и начать священную войну.

Учтем, что в Европе уже получили распространение рыцарские романы, повсюду рассказывали были и небылицы о подвигах крестоносцев в Святой Земле. Странствующие поэты слагали стихи и новеллы о доблестных рыцарях и прекрасных дамах. Сформировался культ рыцарства. Он стал одним из существенных моральных факторов, определявших стремление тысяч европейцев на Восток.

«Церковь, — отмечала польский социолог М. Оссовская, — как известно, старалась использовать рыцарство в своих интересах. Но христианская оболочка рыцарства была чрезвычайно тонка. Вместо смирения — гордость, вместо прощения — месть, полное неуважение к чужой жизни… Греховные, с точки зрения церкви, поступки можно было легко замолить, уйдя на склоне лет в монастырь. Поскольку и это казалось слишком обременительно, можно было спастись более легким путем: достаточно было одеть умершего рыцаря в монашескую рясу. Господа Бога, по представлениям современников, провести не очень-то трудно». По словам того же автора: «Обвиняли рыцарей в жадности, в нападениях на путешествующих, в ограблении церквей, в нарушении клятвенных обещаний, в разврате, в битье жен, в несоблюдении правил, обязательных при поединках, в неуважении к жизни заложников, в разорении противников чрезмерными суммами выкупа, в превращении турниров в доходный промысел — охоту за доспехами, оружием и лошадью побежденного рыцаря. Сожалели о невежестве рыцарей, которые в большинстве своем были неграмотны и должны были посылать за клириком, получив какое-нибудь письмо. Не приходится сомневаться, что рыцарский идеал не был интеллектуальным. Зато он предполагал богатую эмоциональную жизнь. Мужчины высыхали с тоски, теряли разум, если не сдерживали своего слова; легко заливались слезами. А для женщин лишиться чувств было парой пустяков…»

Все перечисленные качества имеют отношение к сравнительно малочисленной социальной группе. В ту пору в обществе абсолютно преобладали крестьяне; немало было ремесленников, церковников, бродяг и побирушек. Казалось бы, вовсе не рыцарство должно было определять главные черты эпохи.

Однако в действительности было не так. Рыцари, феодалы стояли на вершине социальной пирамиды. Кто держал в руках меч, тот и был господином. В одном произведении позднего средневековья приведены такие сетования крестьянина: «Трудом моих рук питаются бессовестные и праздные, и они же преследуют меня голодом и мечом… Они живут мною, а я умираю за них. Им полагалось бы защитить меня от врагов, а они — увы! — не дают мне спокойно съесть куска хлеба».

Облик средневековой цивилизации Западной Европы определялся во многом нравами, принципами, духовными ориентирами рыцарского сословия. На них трудились не только крестьяне, но и ремесленники: их подвиги — реальные и мнимые — воспевали трубадуры, менестрели, барды; их добычей пользовались, подобно вторичным паразитам, бродяги, бездельники, проститутки, разбойники; им прислуживали оруженосцы, лакеи, конюхи, дворовый люд…

Одновременно вся эта масса зависимых людей оказывала — невольно — огромное воздействие на привычки, обычаи, нравы, принципы рыцарей. Главным занятием их были поединки, турниры, сражения. Воинская доблесть почиталась важнейшим достоинством. Они в немалой степени являлись жертвами общественного мнения и вынуждены были разыгрывать роль рыцарей без страха и упрека. (Их можно, пожалуй, сравнить с женщинами, готовыми ради моды страдать, рисковать здоровьем.) Повышенная эмоциональность помогала им в единоборствах, сражениях, но вредила в периоды затяжных военных кампаний и длительных переходах.

Религиозный энтузиазм вдохновлял лишь немногих из них. Это показывает, например, история Четвертого крестового похода. Тогда пилигримы вообще не дошли до Святой Земли и даже не попытались отвоевать Гроб Господень у неверных. Они при подстрекательстве венецианских купцов предпочли захватить и разграбить христианский Константинополь. Жажда добычи оказалась куда сильнее стремления к славе и благочестивым подвигам. Иерусалим земной (материальные блага) стал для них желанней Иерусалима небесного (духовных ценностей).

«Поражения, следовавшие одно за другим, — пишет французский историк Жак ле Гофф, — быстрое вырождение мистики крестовых походов в политику, даже в политику скандальную, долго не могли успокоить это мощное волнение Запада. Зов заморских земель на протяжении XII века и позднее будоражил воображение и чувства людей, которым не удавалось найти у себя на Западе смысла их коллективного и индивидуального предназначения».

Мысль интересная. Действительно, порой начинает казаться, что, отправляясь в крестовые походы, огромные массы людей подсознательно стремились найти смысл жизни (кто в духовной области, а кто в материальной). Неудовлетворенность обыденной жизнью подвигала на поиски ее смысла.

Однако часто высшие христианские идеалы были только прикрытием корыстных целей, жажды славы и приключений. Но важно уже то, что малообразованные, грубые, наглые, жестокие крестоносцы признавали идеалы как нечто высшее и прекрасное.

В этом проявлялось не столько лицемерие, сколько неспособность — по недостатку разума, из-за дурных привычек — преодолевать свои низменные порывы во имя милосердного Бога. Они более походили на наивных, даже в своих лукавствах, детей, чем на лицемерных пройдох.

Жак ле Гофф справедливо подчеркнул важную черту средневековых европейцев: «Мало заботясь о благосостоянии, они всем готовы были пожертвовать, если только это было в их власти, ради видимости. Их единственной глубокой и бескорыстной радостью был праздник и игра, хотя у великих и сильных и праздник тоже являлся хвастовством и выставлением себя напоказ».