Но когда богомольцы добрели наконец до трактира, что перед самыми Вамбержицами, его словно подменили. Покуда другие умывались и переобувались перед тем, как вступить на освященную землю, он подсел в питейном зале к двум арфисткам и не отстал от них, покуда не переиграли они все песни, которые могли ему только на ум прийти, а он, эдакий неразумный человек, пел и плясал под эту музыку.
Богомольцы возроптали: он-де нарушает божественное настроение, обращает их помыслы к мирским удовольствиям. Хозяйка плакала, умоляла мужа не огорчать верующих христиан и о своей душе помнить, но он будто ничего не слышит и продолжает свое. А так как она не хотела оставить его в покое и все еще уговаривала, то он силой вытянул ее плясать с ним.
Богомольцы, разумеется, не могли ждать, пока Квапил натешит душу. Это было бы против всех правил, хоть некоторые соглашались немного повременить ради его жены. Но можно ли заставлять ждать самого господа бога? Да еще из-за недостойного гуляки. К чему потворствовать мирским пристрастиям? Он, глядишь, и не то еще себе позволит! Богомольцы поднялись с места, а с ними и Квапилова, процессия тронулась, и все ушли, решив не обращать на него внимания.
Всю дорогу Квапилова плакала и причитала: почему именно ей, женщине богобоязненной, всегда честно исполняющей свой долг во имя господне, достался в мужья человек, для которого нет ничего святого? Еле добрела она до Вамбержиц, ослабев от тоски и слез, а там ей сделалось совсем худо.
Квапилова впервые была в этом прославленном богомольцами месте. Обычно она ходила в Градище или в Турнов, а изредка и в Либерец к чудотворной иконе. Но чего стоили все те места против Вамбержиц? Ведь здесь все священное писание народу показывали в таких картинах, что некоторые от страха ума лишались.
При виде огромного мрачного костела Квапилова просто дар речи потеряла. Устрашили ее эти темные проходы с рядами черных исповедален, откуда слышались строгие голоса священников, напоминавших распростертым у их ног людям, что господь не простит их до тех пор, пока они не принесут покаяния. С испугом глядела она на изображение крестного пути Христа, где со всеми подробностями, ну прямо как в жизни, были показаны муки Спасителя, которые вынес он за людей, так плохо отблагодаривших его, а рядом с распятием увидела она весь сонм святых, мужчин и женщин, претерпевших муки за веру. Здесь же были те самые орудия, от которых они пытки и мученическую смерть приняли. Когда же Квапилова увидела картину чистилища, а рядом картину ада, где горели в вечном огне многие сотни трешников, ей стало дурно.
Упала Квапилова на пол и лежала в продолжение всего богослужения. Не поднялась даже и тогда, когда священник начал проповедь и в мрачных красках представил, что будет со всеми, кто насмехается над велениями святой, непогрешимой католической церкви и живет, слушаясь только своего грубого и глупого разума. Бедная женщина всем телом тряслась, и нетрудно было понять, что она уже видит своего мужа среди тех, кто на веки веков погружен во мрак и напрасно ждет, когда смилостивится над ними господь и пожалеют люди. Ведь муж, какой бы он ни был, для доброй жены всегда мужем остается, а Квапил при всем своем легкомыслии вовсе не был плохим человеком.
Служба подошла к концу, и все поднялись на ноги, одна только Квапилова осталась лежать. Стали говорить ей, чтобы она перестала плакать, ибо слезами горю не поможешь, но она даже не шелохнулась. Потормошили ее, но и это не помогло, а когда силой подняли ее с пола, увидели, что она в беспамятстве.
Привести ее в чувство так и не удалось: она лежала недвижимая, холодная.
Горько плакал над покойницей муж, когда его подвели к ней. Как он сожалел, что обидел жену в последние часы ее жизни! Однако и потом ничуть не переменился. Став вдовцом, веселился по-прежнему. Одно только в ее память сделал — не женился, не привел сыну мачеху, и все его за это хвалили. Ничего не поделаешь, водятся еще на свете люди, которые никак не могут с собой совладать и до последнего своего часа остаются такими же, как родились!
Случилось, что наш хозяин опять собрался с богомольцами в Вамбержицы. Прощаясь с нами, наказывал он ожидать его, как обычно, через две недели, в субботу. Воротился точно в назначенный срок: только мы ужинать сели, видим — идет. Но что это? Идет не один, какая-то женщина с ним! Показал хозяин нам на нее и говорит, но не спокойно, как всегда, а эдак резко, с решимостью в голосе:
— Принимайте, ребята, хозяйку. Слишком долго мы без хозяйки жили. Сама покойница мать свела меня с ней в том самом месте, где богу душу отдала. Дорогой подарок сделала она мне за то, что уважал я ее память, и я хочу чтобы хозяйка была всем вам мила, как мила она мне.
Молодая женщина, которая столь неожиданно появилась у нас в доме, и была Франтина — та самая Франтина, из-за которой мы, бывало, всё с вашей старой бабкой бранились. И ведь не одна бабка ее ведьмой считала. С того дня, как поселилась она у нас, заговорили люди: она, мол, дьяволица настоящая. Разве сумела бы она иначе всего за какой-то час так обкрутить хозяина!
Но еще больше утвердились все в этом мнении, когда она быстро навела у нас порядок, и даже самые заядлые ее противники из домашних стали невольно ее уважать и выполняли все ее желания, как свои, хоть в душе и противились.
Слова хозяина нас в первую минуту будто громом поразили. От удивления никто не мог слова вымолвить, забыли даже с хозяином поздороваться и хозяйку приветить.
Кто бы мог подумать, что наш хозяин способен в дом совсем незнакомую женщину привести! Не иначе какая-то высшая сила толкнула его на этот шаг и укрепила его дух для столь решительного поступка. Не твердил я, как прочие, — дескать, здесь замешано какое-то колдовство; наоборот, во всем этом десницу господню да волю его покойной матери усматривал. Хотелось, видно, ей, чтобы взял он себе наконец жену и было бы кому покоить его. Но только не верилось мне, что он совершил это по своей воле: робкий он был человек, и женитьбы пуще всего боялся.
Ведь я тогда еще совсем молодым парнишкой был, не знал и не ведал, что такое любовь, как, загорается она в людях с первого взгляда и потом через всю их жизнь проходит, не знал я, что великую силу таит она в себе, истинные чудеса творит.
Теперь, конечно, не бывает, чтобы кто-то пошел на богомолье, а через несколько дней воротился домой женатым человеком, не спросившись родных, без венца, но выправив бумагу в ратуше. А в старину так бывало.
Но прежде я расскажу вам, какая была в те времена жизнь, иначе вы не поймете, что за человек была Франтина.
Не было тогда ни в чем ни складу, ни ладу. Все позволялось, нигде никакого порядка. Ни священники, ни чиновные лица — никто не знал, что с ним завтра будет. Поговаривали, будто стоит принцу Иосифу сесть на трон, как он немедленно изгонит из страны всех попов, а другие говорили — чиновников, и народ будет управляться самостоятельно. У нас в медвежьем углу и подавно никто ничего не знал, Оттого-то и закрывали на все глаза священник и писаря наши, если удавалось им лишний крейцар себе в карман положить. Одни только крестьяне голову не ломали, они по опыту знали, что при любой власти им лучше не будет. Однако на сей раз ошиблись: ведь когда вступил на престол император Иосиф, все люди волю получили и при желании каждый мог со временем человеком стать.
А по всей земле шла кровопролитная война[12]. Началась она, когда меня еще и на свете-то не было. Говорили, причина в том, что у нас в Чехии после смерти короля стала править королева. Имя ее было Мария-Терезия. Заволновались другие государи: не могут они, мол, стерпеть, чтобы баба носила корону и на троне сидела, — это лишь мужчинам пристало. Объединили они войска и пошли на нее. Пришлось ей защищать свои владения: ведь Чехию норовили забрать баварцы, а Силезию — пруссаки. Война много лет тянулась — едва утихнет, тотчас опять разгорится. Сколько людей пострадало: кто пал в бою, а кто всего имущества лишился!
А какие козни строили наши высокие господа! Ведь сговор с чужеземными государями — это их рук дело. Говорили, что даже сам архиепископ пражский был с ними заодно и подбивал всех, чтобы свергли ее с престола. Будто бы не кто другой, как он, и пригласил баварца в Прагу и короновал его там всем честным людям на удивление. Тут и знать наша поспешила принести присягу новому королю, подарив ему не одну тысячу золотых дукатов.
Мы всё еще не решались верить слухам, а между тем многое походило на правду, стоило лишь на писарей поглядеть. Было ясно, что истины от них не добьешься; никто не стал их ни о чем спрашивать — решили сами обо всем разузнать и во всем убедиться.
Надумали наши послать в Прагу своего человека, чтобы он там расспросил обо всем: кто же у нас теперь король, и кому мы должны подчиняться. Да никто идти не хотел. Стариков страшили тяготы долгого пути, а молодые боялись, как бы их не схватили и не надели на них солдатский мундир: тогда на всех дорогах за рекрутами охотились.
Наконец взялся идти могильщик; был он уже в летах, но слыл за человека мужественного и бесстрашного, как и полагается людям его ремесла. Все рады были, что идет на разведку именно он; были уверены, если он вернется с новостями, то одну чистую правду обо всем расскажет — лгать он был не охотник.
Но когда могильщик воротился из Праги, крестьяне знали обо всем не больше прежнего, а до сути дела так и не добрались. Посол их совсем забыл про возложенное на него поручение — столько занятных вещей увидел. Одно он твердо помнил: нигде не встречал никаких чужих солдат, Прага при нем не горела, и не видел он ни короля-иностранца, ни самой королевы.
А ведь сбили с толку доброго человека часы, сработанные, как объяснили ему, тем самым слепым юношей, который так хорошо пророчествовал, что все до последнего слова сбывалось. Могильщик наш простоял перед этими часами на Староместской площади целый день, и даже пообедать забыл, но так и не уразумел, что стрелки показывают. В конце концов он решил, что скорее всего, часы эти предназначены для судного дня. Не меньше времени провел он и на том знаменитом мосту, с которого сбросили в реку святого Яна Непомуцкого, а также у его серебряной раки на Градчанах.
Ян Непомуцкий был тогда совсем новым святым; еще не прошло полных тридцати лет, как он был причислен папой к лику святых, хоть, наверное, на небе уже давно был повышен в чине. У нас же в горах о нем еще ничего не знали, — ведь и все-то доходило до нас в самую последнюю очередь, когда уже весь свет об этом заговорит. Но с легкой руки могильщика наши горцы полюбили святого, стали чтить его и каждый год совершали паломничество к его усыпальнице. А прежде у нас молились больше святому Вацлаву, но теперь многие отошли от него, и если где ставили новую статую, то уж обязательно святому Яну.
Мне тоже случалось потом бывать в Праге, и я хорошо все там разглядел, в том числе и часы, сработанные слепым юношей. И, должен вам признаться, рассуждаю о них точно так, как и покойный наш могильщик, а именно: они предназначены для судного дня и возвестят последние часы свету сему.
Поистине дивное было тогда время: всякая ересь сходила людям с рук безнаказанно. Конечно, иные твердо держались веры и в каждом своем поступке следовали учению Христа, но еще больше было таких, по крайней мере здесь у нас, которые никого никогда не слушали и пренебрегали святой верой. Объявят, к примеру, парень и девушка, что они пожениться хотят, построят себе в лесу хижину и живут там в мире и согласии, будто и повенчаны и благословил их не какой-нибудь там простой поп, а сам папский нунций. А другая пара разыщет отшельника — много их здесь по диким местам жило, свяжет он молодым руки веревочкой, и ладно.
[12] Имеются в виду эпизоды из так называемой войны за австрийское наследство, когда после смерти австрийского императора Карла VI на престол вступила его дочь Мария-Терезия.