Тысяча акров: читать начало книги онлайн

– Роуз, я нервничаю, когда ты так смотришь. Что ты хочешь, чтобы я сказала?

Она продолжала смотреть, а потом отвернулась к окну.

– Будь мама с нами, она бы подсказала, как относиться к отцу. Я все думаю, как они жили. Любила ли она его, а он ее? Впрочем, маму не любить было невозможно. Разное в голову приходит.

Роуз прочистила горло. Я замолчала, ожидая, что она скажет.

– Черт, Джинни! – выпалила она.

Я рассмеялась с облегчением. На секунду мне показалось, что сейчас она откроет рот и вместо ее привычного голоса раздастся трубный глас, вещающий жуткие пророчества. Сестра поджала губы и превратилась обратно в ту Роуз, которую я знала и не боялась. Она закатила глаза, видимо собираясь отпустить свою привычную шуточку насчет отца или меня. Я выдохнула – все в порядке.

– Я не ненавижу тебя, Джинни, – наконец снова заговорила она. – Те слова были сказаны не в сердцах, а осознано, но я и сама до конца не понимаю, что это значит. Или тебе не могу толком объяснить. Давай примем твою версию: отец – заноза в заднице, мы разделим работу и установим правила. Возможно, это сработает. Посмотрим.

– Ты даже не представляешь, как это оказалось легко. Я просто сказала ему: «Ты должен делать так и не должен вот так». Все!

– Ну-ну, – ухмыльнулась Роуз и обняла меня. Крепко. Крепче, чем обычно.

– Люблю тебя, сестренка, – бодро проговорила я.

– И я тебя. Единый фронт, да?

– Да.

21

К разговору о том, что я поняла той ночью, когда мы везли отца после аварии, мы с Таем так и не вернулись. Зато я стала действовать более решительно и принялась устанавливать правила. Чувствовалось, что Таю это не нравится, но тема была щекотливая, я не хотела конфликтов с мужем, поэтому молчала. И он молчал, а что не высказано, того как бы и нет. Да и вообще, ему ли судить: его отец умер на редкость своевременно. Тай был уже достаточно взрослым, чтобы перенять опыт, но еще не тяготился наставлениями, а отец не вошел еще в тот возраст, когда становятся полоумными старыми брюзгами. Он был добродушным и в меру амбициозным фермером, Тай любил его и с легкостью перенес теплое сыновнее отношение на моего отца. Поняв это, я совсем по-другому взглянула на Тая, на отца и на всех нас. До меня вдруг дошло, что ссоры отца с Питом были на руку Таю: пока те двое ругались, муж спокойно и планомерно шел к своей цели. И потом именно к нему спорщики всегда обращались за поддержкой, и Тай с готовностью предлагал решение – свое решение. Я начала понимать, что все эти годы он, строя из себя покладистого парня, на самом-то деле преследовал собственные интересы. И это меня, по правде сказать, взбесило. Поэтому-то я и не обращала внимание на его молчаливое неудовольствие.

И еще меня начал раздражать его непрошибаемый позитивный настрой, упрямая уверенность в том, что все будет хорошо, хотя факты говорили об обратном. И если я злилась на себя за овечью покорность, с которой принимала все происходящее, то на Тая я была зла вдвойне, потому что он поощрял и поддерживал все мои страхи: пробовать новое, бороться, идти на конфликт. Корни мужниного характера я искала в истории его семьи: они десятилетиями владели одним наделом, ничего не теряли, но ничего и не приобретали. Стабильность.

Вряд ли во мне, обычно такой нерешительной и боязливой, можно было предположить скрытого бунтаря, но именно я пошатнула основы в нашей семье, приготовив китайское блюдо по рецепту из раздела «Меню на сегодня» в ежедневной демойнской газете.

Я убедила себя, что Тай возражает не против конкретных мероприятий, которые мы наметили с Роуз, а вообще против того, чтобы мы пытались что-то менять. Конечно, я понимала: глупо теперь сердиться на Тая, ведь он всегда был таким: терпеливым, рассудительным, осторожным, берущим на себя роль бруствера в конфликтах с отцом. И все же я злилась.

Джесс Кларк считал, что мы с Роуз выбрали верную тактику.

Оказалось, что одни и те же события могут складываться в разные истории. Одна из них была историей моего отца. Его поведение становилось все более диким и непредсказуемым, и доказательств тому хватало: перекошенные и вздувшиеся кухонные шкафчики так и стояли на подъездной дорожке; конфискованный, а затем возвращенный грузовик оказался весь искореженным (правый передний щиток расплющен об колесо, фара разбита, бампер смят, из щелей торчит трава); и еще наконец-то доставили диван, белый, обитый парчой, на изогнутых ножках, – более неуместной мебели для фермерской гостиной и представить нельзя. Другая история складывалась из улик нашей ссоры с Кэролайн: шквал телефонных звонков, сменившийся мертвой тишиной; заметка в газете, которая по стороны выглядела совершенно невинной, но на самом деле наносила тяжелейшее оскорбление, и последовавший за ней счет на сотню с лишним долларов за фирменный кухонный комбайн, к которому прилагалась записка, не менее оскорбительная: «Порадовались за вас, прочитав новость. Роуз Льюис с семьей». Захватывающая, пугающая, держащая в напряжении история, полная скрытых смыслов (для ее участников) и загадок, ведь папа так и не открыл своих мотивов. За ее развитием с любопытством следили все соседи, старательно собирали любые обрывки фактов, чтобы восстановить картину, и заполняли пробелы домыслами и примерами из прошлого.

Для меня же история тех дней была неразрывно связана с Джессом Кларком, его присутствие наполняло каждое мгновенье новыми смыслами и яркими красками. Стоит мне подумать о нем или о том времени, как перед глазами тут же возникает его лицо, его мускулистое тело. Помню, как чуть не потеряла дар речи, когда впервые увидела его на утренней пробежке. В одних кроссовках и легких спортивных шортах, без майки, он казался чуть ли не обнаженным по сравнению со всеми знакомыми мне мужчинами, которые ходили в рабочих штанах, тяжелых сапогах и бейсболках даже в самую жару. Мышцы на его ногах за годы тренировок стали напоминать сплетенные натянутые канаты. Живот, руки, спина, плечи – все было покрыто рельефными мускулами, каких у других мужчин я никогда не замечала. Но странно, мысли о Джессе никогда не были мыслями только о нем, он будто заполнял собой весь мир. Все вокруг напоминало о нем, рассказывало о нем, обещало и предвещало его. Когда он был рядом, мир обретал гармонию. Когда его не было, я знала, что она возможна.

О намерении Гарольда Кларка изменить завещание слышала уже, наверное, вся округа, он болтал об этом едва ли не на каждом углу. Знакомых у него было полно, и со всеми – мужчинами, женщинами и детьми – он держался в своей обычной шутовской манере.

Через несколько дней после аварии я опять возила Пэмми и Линду в бассейн в Пайке. Мы договорились с Роуз, что я заброшу девочек туда, а она заберет обратно. На полдороге к Кэботу я заметила, что в баке кончается бензин, и заехала на заправку. Поначалу я не заметила стоящий там же грузовик Гарольда, зато, когда пошла платить, наткнулась на них с Лореном, они закупались пончиками и пиццей. Лорен расплачивался, а Гарольд доставал газировку из автомата. Меня он не видел, так как стоял спиной.

– Да, Долли, – говорил он со смехом женщине за прилавком, – ну и попал же я! Одна ферма – два сына. Оба хороши, но все-таки один лишний. Глазом не успеешь моргнуть, пойдут жены, дети. И надо, чтобы все было по совести, но как разделить один пирог на такую ораву? Одна ферма столько народу не прокормит, так что кому-то, кто легче на подъем, придется отправляться на заработки в город. Но несправедливо же лишать человека наследства только потому, что у него есть задор. Между женами начнется грызня, и тогда туши свет.

Гарольд вернулся к прилавку и нахально уставился на продавщицу, та знала его давно, еще со школы, поэтому, ни капли не смутившись, ответила:

– Да что ты знаешь о женах, Гарольд Кларк? Людей не смеши!

Он довольно расхохотался, будто ему сказали что-то приятное. Заметив меня, снова заговорил:

– Но когда вся эта свара начнется, я-то уж буду, ха-ха, на том свете. И когда Боженька спросит: «Гарольд, обрати очи свои на то безобразие, которое ты учинил», я отвечу, что просто хотел поступить по справедливости. Я скажу: «У меня было два сына, а разве в Писании не сказано, что все получат одинаковую плату: и те, кто пришел в виноградник раньше, и те, кто позже». И Он ответит: «Так и есть», а я ему: «Тогда себя и вини».

Тут Гарольд расхохотался так, что аж покраснел. Лорен улыбнулся. Долли посмотрела на меня, вскинув бровь.

Когда отец с сыном уехали, она заметила:

– Преступление так говорить при мальчиках. И ведь когда их нет рядом, Джинни, он даже не заикается ни о завещании, ни о смерти. Болтает только про свои планы купить то и это, будто собирается жить вечно.