Автобиография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Этого невозможно достичь путем действия нашей собственной воли, даже если бы мы упражняли ее в постоянных актах послушания. Эти действия, насколько бы добродетельны они ни были, всего лишь являются собственными действиями человека и побуждают волю существовать в некоем многообразии, в своего рода расхождении с Богом.

Когда воля творения полностью покоряет себя воле Творца, страдая свободно и добровольно, вручая божественной воле только само течение обстоятельств (что и является абсолютным подчинением), тогда само страдание полностью преодолевается и нивелируется под действием любви, поглощающей волю в себя, вкладывая ее в волю Божию и очищая ее от всякой узости, несогласия или эгоизма.

Так же обстоит дело и с другими двумя способностями. Посредством милосердия начинают проявляться две теологические добродетели: вера и надежда. Вера так сильно захватывает понимание, что способна опустить на более низкий уровень все рассуждения, все частные разъяснения и иллюстрации, какими бы возвышенными они не были. Эти факты в достаточной мере показывают насколько видения, откровения и состояния экстаза отличаются от описанного, и как они удерживают душу от возможности раствориться в Боге. Хотя посредством этих состояний душе и кажется, что она растворяется в Нем на несколько скоротечных мгновений, все же это не истинная растворенность. Полностью растворенная в Боге душа не может уже обрести себя вновь. Вера заставляет душу потерять всякий различимый ею свет для того, чтобы поместить ее в свой собственный чистый свет.

Все мелкие действия также оказываются постепенно преодоленными в памяти и поглощаются надеждой. В конце концов, эти все способности оказываются сконцентрированными и растворенными в чистой любви. Она поглощает их в самой себя посредством владыки — ВОЛИ. Воля является царем всех способностей, а милосердие — царицей всех добродетелей, объединяя их все в самой себе. Само же такое единение можно назвать союзом или единством. Все это объединяется посредством воли и любви в центре души — в Боге, Который является нашей конечной целью. Согласно словам Св. Иоанна, «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге».

Этот союз моей воли с Твоей, о мой Бог, и это нескончаемое присутствие было таким сладостным и могущественным, что я была вынуждена уступить его чудесной силе, силе, которая была строгой и суровой к моим мельчайшим недостаткам.

Глава 11

АК Я УЖЕ ПИСАЛА, мне приходилось постоянно умерщвлять и непрестанно сдерживать свои чувства. Чтобы победить их окончательно, необходимо отказывать им в малейшем послаблении до тех пор, пока победа не будет окончательно достигнута. Мы видим людей, которые удовлетворяют себя тем, что практикуют очень суровый внешний аскетизм. Однако они позволяют своим чувствам расслабляться в том, что принято называть невинным и необходимым, и их чувства навсегда остаются неподчиненными.

Практика аскетизма, какой бы строгой она не была, никогда не победит чувства. Самое эффективное средство для того, чтобы разрушить их власть, — решительно отказать чувствам в том, что способно угождать им. Затем нужно стойко продолжать отказывать им до тех пор, пока они не уменьшатся настолько, что не будут ни желать, ни противоречить. Если мы попытаемся в ходе этой войны дать им какое–нибудь послабление, то мы будем подобны людям, которые под предлогом укрепления сил человека, приговоренного к голодной смерти, дают ему время от времени немного еды.

Действительно, на некоторые время это продлит его муки и отдалит время смерти.

То же самое происходит со смертью наших чувств, способностей, понимания и нашей воли. Если мы не искореним всякий остаток своего я, существующий в этом, мы будем поддерживать его в таком предсмертном состоянии до конца. Это состояние и его конец ярко описаны Павлом. Он говорит о ношении в теле мертвости Иисуса Христа (2 Кор. 4:10). Но чтобы мы не успокаивались на этом, он показывает четкое различие между состоянием смерти и состоянием, когда наша жизнь сокрыта со Христом в Боге. Только посредством абсолютной смерти для самих себя мы можем раствориться в Боге. Таким образом, гот, кто мертв, не нуждается более в дальнейшем умерщвлении. Окончательное умерщвление уже совершено в нем, и все должно обновиться. В тех добрых душах, которые, наконец, посредством упорного и постоянного их умерщвления пришли к победе над своими плотскими чувствами, происходит печальное заблуждение, когда они все еще вынуждены упражняться в этом. Но им как можно скорее нужно перестать обращать внимание на эту область и пребывать в равнодушии, принимая в равной степени как хорошее, так и плохое, как горькое, так и сладкое, концентрируя все свое внимание на труде гораздо более важном, а именно, на умерщвлении разума и собственной воли. Они должны начать это с прекращения всяческой инициированной самими собой деятельности, но это никогда не должно происходить без самой глубокой молитвы. Чувства никогда не удастся умертвить без глубокого осознания себя в связи с умерщвлением. Действительно, осознание себя — это главное средство, с помощью которого может быть достигнута победа над чувствами. Оно отрывает нас и разделяет с ними, мягко сводя на нет именно то, из чего чувства черпают возможность на нас влиять. Чем более Ты увеличивал мою любовь и терпение, о мой Господь, тем меньше страдания я испытывала в наибольшим образом подавлявших меня испытаниях, ибо любовь помогала с легкостью их проходить.

О несчастные души, истощающие себя в бесполезной борьбе. Если бы вы искали только Бога в своих сердцах, то очень скоро пришел бы конец всем вашим проблемам. Увеличение испытаний пропорционально увеличивало бы ваше наслаждение. В начале любовь, жаждущая умерщвления, побудила меня искать его разными способами. Это удивительно, но по мере того, как горечь всякого нового способа умерщвления была исчерпана, мне открывался новый способ, и я была изнутри ведома испытать его. Божественная любовь настолько просветила мое сердце, и настолько проникла в его тайные источники, что мне сразу же открывалось всякое малейшее зло, и я замолкала в смирении. Когда же я молчала, то недостатки тут же раскрывались для меня. Каждое мое действие всегда было в чем–то несовершенным: в моем умерщвлении, в моих епитимьях, в моем пожертвовании, в моем уединении — везде я ошибалась. Когда я шла, я видела, что что–то неправильно. Если я говорила хоть что–то в свою пользу, я осознавала свою гордыню. Если я говорила что–то лишь в своем разуме, увы, я не буду более так говорить, это снова было мое я. Если я была радостной и открытой, я чувствовала осуждение. Чистая любовь всегда находила то, в чем меня можно было упрекнуть, и ревностно следила, чтобы ничто не ускользнуло от моего внимания. И ведь я не была как–то особенно внимательна к самой себе. Наоборот, я принуждала себя обращать на себя внимание.

Мое внимание к Богу посредством привязанности моей воли к Его воле было безостановочным. Я постоянно ожидала Его, и Он беспрерывно наблюдал за мной. Он так вел меня своим провидением, что я забывала обо всем остальном. Я не знала, как мне передать то чувство, которое я ощущала по отношению ко всем вокруг. Я была настолько потеряна для самой себя, что я едва могла оценить саму себя. Когда я пыталась это сделать, все понятия о мне самой вдруг немедленно исчезали. Я обнаруживала себя озабоченной только ОДНИМ ПРЕДМЕТОМ, не различая ничего другого. Я была погружена в состояние невыразимого мира, и глазами веры видела, что именно Бог овладел мною таким образом. Но я совершенно не рассуждала об этом.

Однако не нужно полагать, что божественная любовь позволяла моим недостаткам оставаться без наказания. О, Господь! С какой строгостью наказываешь Ты самого верного, самого любящего и возлюбленного из Твоих детей. Я не имею в виду внешнюю сторону, ибо это было бы невозможно в виду мельчайших ошибок в той близкой к абсолютному очищению душе. Наказания, которые она может навлечь на себя, являются скорее вознаграждениями и подкреплениями, чем наоборот. Действительно тот способ, посредством которого Он воспитывает Своих избранных, должен быть прочувствован, иначе будет невозможно осознать насколько этого наказания следует бояться. В своей попытке объяснить его я, возможно, буду выражаться невразумительно для многих, за исключением тех опытных душ, которые способны меня понять. Это нечто вроде внутреннего горения, тайный огонь, посланный Богом, чтобы удалить всякий недостаток. Он причиняет сильнейшую боль до тех пор, пока очищение не завершено.

Это похоже на вывихнутый сустав, который причиняет непрестанное мучение до тех пор, пока кость не вправлена на свое место. Эта боль настолько жестокая, что душа готова сделать все что угодно, дабы удовлетворить Бога за свой проступок, и скорее была бы рада быть разорванной на части, нежели переносить это мучение. Иногда душа стремится к другим и открывает себя, чтобы получить утешение. Но этим она разрушает Божье предназначение для нее. Крайне важно знать, какова польза от страдания. Все наше духовное продвижение зависит от него. В часы внутренних мучений, мрака и стенания мы должны сотрудничать с Богом, перенося это поглощающее нас терзание до его крайнего предела (пока оно продолжается), не пытаясь хоть как–то уменьшить или увеличить его. Переносите его пассивно, не ищите возможности удовлетворить Бога чем бы то ни было, исходящим от себя самого. Продолжать быть пассивным в такое время чрезвычайно сложно и требует великой твердости и мужества. Я знала некоторых людей, которые никогда не продвигались дальше в духовном росте из–за того, что теряли терпение и искали средства утешения.

Глава 12

БРАЩЕНИЕ С МНОЙ МОЕГО МУЖА и свекрови, каким бы жестоким и оскорбительным оно не было, я переносила молчаливо. Я не отвечала им, и это не стоило мне больших усилий, потому что величие моего внутреннего занятия и все, происходившее внутри меня, делало меня нечувствительной ко всему внешнему. Бывали минуты, когда я оставалась одна. И вот тогда я не могла сдержать слез. Для них я исполняла самую черную работу, чтобы смирить себя. Но все это не давало мне возможности завоевать их расположения.

Когда они приходили в ярость, хоть я и не находила ничего, что давало им к этому какой бы то ни было повод, я всегда просила у них прощения. Даже у девушки служанки, о которой я уже упоминала. Преодоление самой себя доставалось мне со многими терзаниями, особенно, что касается этой девушки. Она стала еще более дерзкой в этом отношении, укоряя меня в таких вещах, которые, казалось, должны были бы заставить ее краснеть и сгорать от стыда.

Так как она видела, что я больше ей не противоречила и ни в чем не противилась, она продолжала обращаться со мной еще хуже. И когда я просила у нее прощения, она говорила триумфально: «Я очень хорошо знала, что я была права». Ее надменность достигла такого уровня, на котором я не позволила бы себе обращаться даже с самым последним рабом.

Однажды, одевая меня, она грубо меня дернула и оскорбительно со мной заговорила. Я сказала: «Я не хочу отвечать Вам от себя лично, ибо Вы не причиняете мне боли, но советую Вам не вести себя так в присутствии людей, которых бы это оскорбляло. Более того, так как я являюсь вашей хозяйкой, то в этом Бог действительно оскорблен Вами». Она оставила меня в этот момент, и, как безумная, побежала к моему мужу сказать, что не останется больше в этом доме, так как я дурно с ней обращаюсь. Она говорила, что я ненавижу ее в ответ на ту заботу, которую она проявляет к нему в его постоянных недомоганиях. А я якобы не желаю, чтобы она оказывала ему какие–либо услуги. Мой муж, будучи очень вспыльчивым, разгорячился, услышав эти слова. Я закончила одеваться сама. Поскольку она оставила меня, я не осмеливалась позвать другую девушку, ибо она бы не потерпела, чтобы кто–то другой приближался ко мне. Я увидела, что мой муж шел ко мне разъяренный, как лев, а он никогда ранее не был в таком гневе. Я подумала, что он может меня ударить, но ожидала удара спокойно, хотя он и угрожал мне поднятым костылем. Я думала, что он бросит меня на пол. Находясь в тесном единении с Богом, я перенесла бы это без страдания. У него было достаточно разума, чтобы не ударить меня, он понимал, насколько недостойно это бы выглядело. Но в своей ярости он бросил в меня костылем. Костыль упал рядом со мной, но меня не коснулся. Затем он высказался такими словами, как если бы говорил с уличной попрошайкой или самым ничтожным из творений. Я хранила глубокое молчание, будучи соединенной с Господом. В то же время вошла и девушка. При виде ее, его гнев удвоился. Я же держалась за Бога, как жертва, готовая вынести все, что Он допустит.

Мой муж приказал мне попросить у нее прощения, что я и сделала, тем самым успокоив его гнев.

После я пошла в свою комнату. Как только я в нее вошла, мой божественный Наставник побудил меня сделать девушке какой–нибудь подарок, чтобы вознаградить ее за то испытание, которое она мне причинила. Она была немного удивлена, но ее сердце было еще слишком ожесточенным, чтобы его можно было завоевать. Я часто так поступала, так как она нередко предоставляла мне подобные возможности. Она обладала большой ловкостью в уходе за больными. А мой муж, часто испытывая недомогания, не допустил бы никого другого ухаживать за ним. Он питал к ней большое расположение. Ей был присущ артистизм, и в его присутствии она проявляла ко мне сверхъестественное уважение. Но если в его отсутствие мне случалось ей сказать хотя бы слово, употребив большую мягкость, и она слышала шаги его приближения, она кричала изо всех сил, насколько она несчастна. Она вела себя как человек, оказавшийся в отчаянии, не говоря ему правду, ибо она, как и моя свекровь, была настроена против меня. То насилие, которое я совершала над своим гордым и живым характером, было настолько велико, что я не могла уже больше сдерживаться. Я была этим абсолютно истощена. Мне иногда казалось, что внутри меня что–то раскалывалось, и я часто заболевала от этой борьбы. Девушка не стыдилась высказывать, насколько она возмущена мною даже перед людьми из общества, которые приходили ко мне в гости. Если я молчала, она принималась оскорблять меня еще больше, говоря, что я ее презираю. Она кричала на меня и жаловалась всем.

Но все это способствовало увеличению моего уважения и ее собственного бесчестия. Моя репутация в том, что касалось моей внешней скромности, поклонения Богу и благотворительной деятельности, которой я занималась, была теперь настолько высока, что ничто не могло ее поколебать. Иногда она выбегала на улицу, выкрикивая против меня оскорбления. Однажды она восклицала: «Разве я не несчастнейшая из несчастных, что имею такую хозяйку?» Люди собрались вокруг нее, чтобы узнать, что я ей сделала, и, не зная что сказать, она отвечала, что я не говорила с ней целый день. Они возвратились к себе, смеясь, и говорили: «Тогда она не причинила тебе слишком много страдания».

Я поражаюсь слепоте многих духовников, и тому, как много правды они позволяют скрывать от себя кающимся грешникам. Духовник этой девушки принимал ее за святую. Он говорил это при мне. Я ничего не ответила, так как любовь не позволяла мне рассказывать о своих бедах. Мне следовало отдавать их все Богу, храня глубокое молчание.

Мой муж был недоволен состоянием моего поклонения Богу. «Вот как, — сказал он однажды, — ты настолько любишь Бога, что меня ты уже не любишь». Ему было так мало известно о том, что супружеская любовь, это та любовь, которую Сам Господь создает в любящем Его сердце. О единственный Святой и Чистый, Ты с самого начала вложил в меня такую целомудренную любовь, что в мире не было ничего, что я бы побоялась претерпеть ради обладания и сохранения этой любви. Я старалась соглашаться с мужем и угождать ему абсолютно во всем, что он мог от меня потребовать. Бог в то время наделил меня такой чистотой души, что у меня было не так уж много плохих мыслей. Иногда, бывало, мой муж говорил мне: «Все видят, что ты никогда не выходишь из присутствия Божия».

Мир, видя, что я покинула его, преследовал меня и обращал меня в посмешище. Я была его развлечением и предметом его басней. Ему было невыносимо видеть, что женщина, которой едва исполнилось двадцать лет, способна объявить ему войну и превозмочь в этой войне. Моя свекровь была на стороне этого мира и обвиняла меня в том, что я не делала многих вещей, в отношении которых она в своем сердце сама была бы оскорблена, делай я их. Я была как будто растворившейся и одинокой, так мало я общалась с творениями мне подобными. Даже меньше чем того требовала необходимость.

Я, казалось, буквально переживала эти слова Павла: «Уже не я живу, но живет во мне Христос». Его действия во мне были настолько могущественными и сладостными, равно как и тайными, что я не могла их выразить. Однажды мы по делу поехали в провинцию. О! Какое невыразимо прекрасное общение пережила я там в уединении! Я была ненасытна в молитве. Вставала я в четыре часа утра, чтобы помолиться. Я ходила очень далеко в церковь, которая была расположена так, что экипаж не мог к ней подъехать. По одному крутому склону можно было подняться наверх, а по другому спуститься. Все это ничего мне не стоило, ибо у меня было такое горячее желание встретиться с моим Богом, моим единственным утешением, Который со Своей стороны милостиво открывал Себя Своему слабому творению, и для него был готов совершать даже видимые чудеса. Люди видевшие насколько моя жизнь отличалась от жизни женщин из мира, говорили, что я сумасшедшая. Они приписывали такое поведение недалекому уму. Иногда они говорили: «Что все это может значить? Некоторые люди думают, что эта мадам имеет немалые способности, но пока что ни одной из них не было заметно». Оказываясь в обществе, я часто не могла говорить. Будучи настолько занятой своей внутренней жизнью и находясь в единении с Господом, я не могла уделять внимание чему–либо иному. Когда рядом со мной кто–то говорил, я ничего не слышала. Обычно я что–то брала с собой, чтобы этого не было заметно. Я брала какое–нибудь шитье, чтобы под видом этой работы скрыть истинное занятие моего сердца. Когда я оставалась одна, работа выпадала из моих рук. Как–то я хотела убедить родственницу моего мужа в важности молитвы. Она посчитала меня сумасшедшей в том, что я лишаю себя всех развлечений того времени. Но Господь открыл ей глаза, чтобы она смогла научиться презирать их.

Я бы желала научить весь мир любви к Богу, и думала, что только от них зависит возможность чувствовать то, что чувствовала я. Но Господь все–таки использовал мой образ мыслей для завоевания многих душ. Добрый отец, о котором я упоминала, и который стал инструментом моего обращения, познакомил меня с Женевьев Гранже, настоятельницей обители Бенедиктинцев и одной из великих служительниц Божьих своего времени. Она оказала мне большую помощь. Мой исповедник, который раньше рассказывал всем о моей святости, хоть на самом деле тогда я была исполнена терзаний и далека от состояния, в которое Господь по Своей милости поместил меня теперь, видя, что я полностью доверилась упомянутому мною отцу, ступив на путь ему неведомый, открыто выступил против меня.

Монахи его ордена очень меня преследовали. Они даже публично выступали против меня, как человека заблуждающегося. Мой муж и свекровь, которые до сих пор не обращали внимание на моего исповедника, теперь встали на его сторону и приказывали мне оставить молитву и набожность, чего я сделать не могла. Внутри меня происходило общение, которое абсолютно отличалось от общения во внешнем мире. Я делала все, чтобы подавить его проявления, но не могла. Присутствие такого Великого Господина проявлялось даже на моем лице. Это мучило моего мужа, о чем он говорил мне неоднократно. Я делала все, чтобы это оставалось незамеченным, но я не могла полностью скрыть этого. Я настолько была занята внутри своего существа, что иногда даже не замечала, что я ела. Мне казалось, что я ем какое–то мясо, хоть я не взяла на самом деле ни кусочка. Такое глубокое внутреннее внимание едва позволяло мне видеть и слышать все то, что меня окружало. Я все еще продолжала использовать очень строгие способы умерщвления и аскетизма. Но они ни на грамм не удалили свежести моего лица.