Автобиография: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я сохранила к нему чувство глубокого уважения, ибо мне показалось, что он будет искренне предан Богу, но я тогда не могла предвидеть, что окажусь с ним в одном и том же месте. В то время я была склонна к постоянной молитве, не осознавая ее как таковую. Присутствие Божие было столь всепоглощающим, что, казалось, во мне больше Его, чем меня самой. Поэтому и чувствительность моя была очень сильной, настолько проникающей, что противостоять ей было невозможно. Любовь забрала у меня всю мою личную свободу. Временами я чувствовала себя совершенно опустошенной, не ощущая ничего кроме боли от отсутствия Бога, которая для меня была тем острее, чем чувствительнее было перед этим божественное присутствие. В этих двух возможных состояниях я забывала все мои личные боли и горести. Мне казалось, что я их никогда и не испытывала. Но в минуты отсутствия было ощущение, что возвращения уже не будет никогда. Я все время думала, что удаление Бога было результатом какого–то моего проступка, и это делало меня безутешной. Знай я, что это было то состояние, через которое мне необходимо было проходить, я бы так не беспокоилась. Моя сильная любовь к исполнению воли Божией сделала бы все простым для меня. Сущность моей молитвы заключалась в том, чтобы проявлять эту великую любовь ко всякому повелению Божьему в такой возвышенной и совершенной связи с Ним, чтобы уже ни перед чем не было страха: ни перед опасностью, ни перед грозой, ни перед духами или смертью. Это сообщает человеку великое отстранение от самого себя, от своих собственных интересов и репутации, и помогает относиться с крайним безразличием к вещам подобного рода, которые всецело поглощаются почитанием воли Божьей.

Дома же меня обвиняли во всем, что делалось плохо, что портилось или оказывалось сломанным.

Сначала я говорила правду, утверждая, что это не моя вина. Они же настаивали и обвиняли меня во лжи. Тогда я ничего не говорила в ответ. Кроме этого они рассказывали свои измышления всем приходившим к нам. Но когда после я оказывалась наедине с этими же людьми, я не пыталась вывести их из заблуждения. Я часто слышала, как обо мне говорили подобные вещи, в присутствии моих друзей, чего было достаточно, чтобы у них сложилось обо мне дурное мнение. Мое сердце обитало в молчаливом сознании своей собственной невиновности, не заботясь, думали ли обо мне хорошо или плохо, исключая из моего поля зрения весь мир, все мнения и осуждения. Меня не заботило ничего кроме моей дружбы с Богом. Если по причине своей неверности мне случалось в какой–то момент оправдывать себя, я всегда терпела поражение, навлекая на себя новые страдания, как во внешнем мире, так и в своем внутреннем. Но, несмотря на все это, страдания приносили мне такое удовлетворение, что самое тягчайшее из них было для меня ничем. Когда страдание удалялось от меня на короткий период, мне казалось, что это происходило из–за моего неумения им воспользоваться, и что моя неверность лишила меня такого преимущества. Ценность креста определялась для меня в минуты его потери.

Я умоляла наказывать меня любым способом, но не забирать от меня креста. Этот обожаемый мною крест возвращался ко мне еще более отягченным, по мере того как мое желание иметь его становилось более страстным. Я не могла примирить две вещи, так как они казались совершенно противоположными — это желать креста с таким рвением и нести его, испытывая слишком большие трудности и боль.

Богу, в проявляемой Им замечательной заботливости, хорошо известно, как делать крест более тяжким и при этом отвечающим способностям творения, которое будет его нести. Так и моя душа становилась более покорной, осознавая, что Его отсутствие и мое желание обладать предметом моих стремлений было более полезным для меня, нежели состояние постоянного наслаждения Его присутствием. Это последнее лишь питало мое самолюбие. Если бы Бог не поступал подобным образом, душа бы никогда не смогла умереть для самой себя. Закон любви к себе является столь изощренным и опасным, что он прилепляется ко всему. То, что во время тьмы и распятия доставляло мне более всего дискомфорта, так это моя склонность к спешке и скоропалительным поступкам как внутри, так и вне самой себя. Когда ответ на какой–нибудь вопрос ускользал от меня, (что нимало служило к моему собственному смирению), они говорили, что я «впала в смертный грех». Но такое суровое со мной обращение было как раз мне необходимо.

Я была очень горда, вспыльчива и по природе часто способствовала расстройству других, желая всегда все делать по своему и считая, что мои собственные рассуждения лучше, чем рассуждения других. Если бы Ты, о мой Бог, не употребил удары Своего молота, я бы никогда не смогла покориться Твоей воле, чтобы стать Твоим инструментом, ибо я была до смешного тщеславна. Похвала делала меня невыносимой. Я хвалила своих друзей до крайности и обвиняла других без причины. Но чем более преступной я была, тем более я была обязана Тебе, и тем меньше добра я могла приписывать самой себе. Как слепы те люди, которые присваивают другим всю ту святость, которую дает Бог! Я верю, что у Тебя были дети, мой Бог, которые были многим обязаны своей собственной верности, пребывая под Твоей благодатью. Что касается меня, я всем обязана Тебе. Я горжусь тем, что могу это исповедать, но не могу до конца этого осознать.

Я всегда была очень прилежна в делах милосердия. Мое нежное отношение к беднякам было таким сильным, что я желала удовлетворить все их желания. Но мне не под силу было почувствовать, в чем они нуждаются, если я не укоряла себя в том изобилии, которым я могла пользоваться. Чтобы им помочь, я лишала себя всего, что только было возможно. Самое лучшее на моем столе тут же раздавалось. Там, где я жила, немногие бедняки не испытали на себе проявление моей щедрости. Казалось, что Ты сделал меня там чуть ли не единственным твоим благотворителем, ибо, получив отказ у других, все нуждающиеся приходили ко мне. Я восклицала: «все богатство принадлежит Тебе, я же только управитель. Я обязана распределять его согласно Твой воле». Я находила способы жертвовать, оставаясь неизвестной, так как у меня был человек, который тайно раздавал мои милостыни. Когда встречались семьи, которым было неловко таким образом получать от меня помощь, я посылала им ее так, как если бы я была им должна. Я одевала тех, кто нуждался в одежде и устраивала обучение красивых молодых девушек, с тем, чтобы они сами могли зарабатывать себе на жизнь, пока их не брали на работу. Когда они таким образом имели за что жить, они уже не испытывали искушения оставлять себя на произвол судьбы. Бог употребил меня, чтобы вызволить нескольких, ведущих беспорядочный образ жизни. Я посещала больных, чтобы утешить их, поправить им постель. Я делала мази, обвязывала раны, хоронила умерших. Также я тайно снабжала всем необходимым торговцев и ремесленников, чтобы поддерживать жизнь их лавочек. Сердце мое было широко распахнуто для всякого изнемогшего из подобных мне творений. Немногие люди могли бы совершать столько благотворительных дел, сколько в моем положении позволял мне совершать наш Господь со времени моего замужества.

Для того чтобы очистить меня от тех примесей, в которые я могла превратить все Его дары, обладая присущим мне самолюбием, Он дал мне внутреннюю проверку, которая оказалась очень тяжелой. Я начала испытывать невыносимое бремя в проявлении той самой набожности, которая прежде была для меня легкой и приятной. Дело не в том, чтобы я крайне не любила ее, но я чувствовала себя несовершенной в проявлении этого благородного отношения. Чем более я любила ее, тем более я трудилась над приобретением того, в чем я неизменно терпела неудачу. Но, увы! Я постоянно оказывалась побежденной чем–то ей противоположным. Действительно, мое сердце было оторвано от всех чувственных наслаждений.

Мне казалось, что за эти несколько лет мой разум настолько отделился и отрешился от тела, что все мои действия совершались как будто не мною самой. Если я ела, или подкреплялась, то это совершалось в таком отсутствующем состоянии или разделении, что я удивлялась полному умерщвлению остроты ощущений во всех естественных функциях моего организма.

Глава 19

АБЫ ПОДЫТОЖИТЬ СВОЮ ИСТОРИЮ, я должна сказать, что оспа настолько повредила одному моему глазу, что я опасалась потерять его. Была повреждена железа в уголке глаза. Время от времени между носом и глазом возникал нарыв, который, пока его не вскрывали, причинял мне мучительную боль. Он распирал всю мою голову так, что было трудно даже лежать на подушке. Малейший шум вызывал у меня страдание, хоть иногда они устраивали настоящую возню в моей комнате. Однако по двум причинам это было драгоценное для меня время. Во–первых, потому, что меня оставляли в постели одну, где я имела возможность для сладостного уединения без беспокойства. Во–вторых, это был ответ на мою просьбу о страдании, желание которого было так велико, что все виды телесных строгостей были бы как капли воды, неспособные угасить сильное пламя. Действительно, строгости и суровости, которые я тогда применяла к себе, были чрезвычайными. Но они не успокаивали этой жажды креста. Лишь Ты один, о Распятый Спаситель, можешь сделать крест действительно эффективным для смерти человеческого я. Пусть другие награждают себя легкостью или веселостью, величием или наслаждениями, этими нищенскими временными небесами. Для меня же все мои желания были обращены в другую сторону, к молчаливой тропе страдания за Христа и единения с Ним через умерщвление всего того, что во мне было от плоти, чувств, желаний и воли. Чтобы, будучи мертвой для них, я могла жить только лишь в Нем.

Я получила разрешение поехать в Париж для лечения глаза. Но это в большей степени было необходимо для встречи с господином Берто, человеком глубокого жизненного опыта, которого в недавнее время Матушка Гранже мне рекомендовала как наставника. Я поехала спросить благословения у моего отца, который окружил меня особенной нежностью, не догадываясь тогда, что это будет последним нашим прощанием.

В то время Париж уже не был местом, которого нужно было опасаться как в прошлом. Толпы людей еще более способствовали моему погружению в глубокие воспоминания, а уличный шум только усиливал мою внутреннюю молитву. Я повидалась с господином Берто, который не смог оказать мне помощь, на которую я надеялась, тогда я не имела сил объяснить свое состояние. Хоть я охотно желала не скрыть от него ничего, однако Бог держал меня так близко к Себе, что я вообще с большим трудом могла что–либо сказать. Как только я с ним заговорила, все вдруг вылетело из моего разума, так что я не могла вспомнить ничего, кроме нескольких своих проступков. Так как я виделась с ним очень редко, у меня почти ничего не оставалось в воспоминаниях, и поскольку я никогда не читала ни о каком случае подобном моему, то я и не знала, как мне объяснить свое состояние. Кроме того, я не хотела рассказывать ничего кроме всего греховного, что во мне было. Поэтому господин Берто до самой своей смерти так и не узнал меня. Но это оказалось очень полезным для меня, так как была удалена всякая поддержка, и я действительно могла умереть для самой себя.

Я отправилась провести эти десять дней от Вознесения до Троицы в аббатстве в четырех лье от Парижа, где аббатиса питала ко мне особенно дружеское отношение. Здесь мое единение с Богом казалось более глубоким и продолжительным, становясь проще, но в то же время, будучи более близким и интимным. Однажды я внезапно проснулась в четыре часа утра с сильной уверенностью в моем разуме, что мой отец мертв. Но в то же самое время моя душа находилась в состоянии великого удовлетворения, хоть моя любовь к отцу добавляла печаль к этому ощущению, а в моем теле я испытывала слабость. Находясь под ежедневными ударами и неприятностями, которые обрушивались на меня, моя воля была настолько подчинена Твоей, о мой Бог, что она, казалось, пребывала в абсолютном единении с ней. В самом деле, во мне как будто не осталось ничего, кроме Твоей воли. Моя же воля исчезла, и не было белее никаких желаний, наклонностей или стремлений, кроме как к какому–то одному предмету, более всего угодному Тебе, чем бы он ни был. Если я и имела какую–то волю, то она всегда была соединена с Твоей. В тех странных состояниях, через которые я должна была проходить, обе воли были одним целым. И все же как дорого мне стоило полностью лишиться ее. Как много есть душ, считающих, что они уже лишены своей собственной воли, в то время как они еще так далеки от этого! Если бы они столкнулись с серьезными испытаниями, то непременно обнаружили бы, что их воля продолжает существовать. Есть ли человек, который не желал бы чего–либо для себя лично, в том, что касается интересов, богатства, чести, удовольствия, комфорта или свободы? Тот, кто считает свой разум освобожденным от всех этих вещей, только потому, что он ими обладает, вскоре может ощутить силу своей привязанности к ним, случись ему их лишиться. Если бы в целом веке нашлись хотя бы три человека, чувства которых мертвы ко всему, так чтобы они полностью без исключения отказались от всякой заботы Провидения, то они бы прослыли исполненными чудес благодати.

После полудня, когда я беседовала с аббатисой, я сказала ей, что у меня есть сильное предчувствие смерти отца. Более того, я даже с трудом могла говорить, настолько я была потрясена этим внутренним ощущением. В ту же минуту ей сообщили, что некто желает встретиться с ней в гостиной. Это был посыльный, который прибыл со срочным сообщением от моего мужа, где говорилось о болезни моего отца. И как я узнала позже, он страдал всего двенадцать часов. Поэтому к тому времени он был уже мертв. Вернувшись, аббатиса сказала: «Здесь письмо от вашего мужа, который пишет, что ваш отец серьезно болен». Я ей ответила: «Он мертв, я не имею в этом ни малейшего сомнения».

Я немедленно послала за каретой в Париж, чтобы выехать пораньше, так как мои домашние ожидали меня на полпути. Так я отправилась в девять часов вечера. Мне говорили: «Вы едете, чтобы наверняка себя погубить». Со мной не было никого из знакомых, так как я отослала служанку в Париж, чтобы там все привести в порядок. Находясь в обители, я не подумала, что мне нужен лакей. Аббатиса сказала мне: «Только из–за того, что вы предполагаете смерть своего отца, будет опрометчивым подвергать себя опасности, рискуя жизнью таким образом. Экипажи едва ли смогут проехать по дороге, которой вы собираетесь следовать, так как эта дорога непроходима». Я отвечала: «Моя непреложная обязанность состоит в том, чтобы поехать и оказать помощь моему отцу, так что мне не следует из–за простого опасения освобождать себя от нее». Итак я поехала одна, полагаясь на волю Провидения. Моя слабость была так велика, что мне с трудом удавалось сидеть в экипаже. К тому же я часто испытывала побуждение сойти, слушая истории об опасных местах на пути. Около полуночи мне пришлось пересечь лес, который был печально известен как место убийств и краж. Самые бесстрашные люди боялись его, но мое смирение почти не оставило мне возможности допустить мысль об этом. Какие могут быть страхи и дискомфорт у смиренной души! Совершенно одна я проехала около пяти лье до моего собственного места жительства. Там я встретила своего исповедника, который ранее мне противостоял, и одного из родственников. Оба они ожидали меня.

Сладостное утешение одиночества теперь было прервано. Мой исповедник, не зная о моем состоянии, полностью сковал меня. Но моя скорбь была такого рода, что я не в состоянии была пролить и слезинки. И поэтому мне было стыдно слушать о том, что я так сильно чувствовала, не подавая при этом никаких внешних признаков печали. Тот внутренний и глубокий мир, которым я наслаждалась, отражался на моем лице. Мое состояние не позволяло мне ни говорить, ни делать что–либо из того, что обычно ожидается от набожных людей. Мне было под силу только любить и пребывать в молчании. По возвращении домой я узнала, что моего отца из–за сильной жары уже похоронили. Было десять часов вечера. На всех была траурная одежда. Я же пропутешествовала тридцать лье за эти день и ночь. Так как я была слишком слаба, не принимая всю дорогу никакой пищи, то меня немедленно уложили в постель.

Мой муж проснулся около двух часов ночи, и, выйдя из моей комнаты, тут же вернулся, крича во весь голос: «Моя дочь мертва!» Она была моей единственной дочерью, и была мною столь же любима, как и красива внешне. Она была благословлена как наружностью, так и дарованным ей разумом. Так что нужно было быть совершенно бесчувственным человеком, чтобы не любить ее. Также ей была присуща сверхъестественная любовь к Богу. Ее часто заставали в уголке молящейся. Как только она замечала, что я молюсь, то тут же присоединялась ко мне. Если же она обнаруживала, что я молилась без нее, то принималась горько плакать и восклицать: «Ах мама, ты молишься, а я нет!» Когда мы бывали с ней одни, и она видела, что мои глаза закрыты, она шептала: «Ты что, спишь?» А после она вскрикивала: «Ах нет же, ты молишься нашему дорогому Иисусу». Падая на свои коленки передо мной, она тоже начинала молиться. Ей несколько раз пришлось вынести порку своей бабушки, за то, что она сказала, что никогда не будет иметь другого мужа кроме нашего Господа. И правда, она бы и не смогла сказать иначе. Она была как маленький ангелочек: невинна и скромна, послушна и располагающа к себе. И ко всему этому еще и очень красива. Муж обожал ее, мне же она была очень дорога более благодаря качествам ее разума, чем чертам внешней красоты. Я считала ее моей единственной утехой на земле. Она питала ко мне столько же любви, сколько отвращения питал ко мне ее брат. Ее смерть наступила от внезапного кровотечения.

Но что же мне сказать на это? Она умерла по велению Того, Кому это было угодно, по одному Ему ведомым причинам, дабы лишить меня всего. Теперь у меня оставался лишь сын, приносящий мне огорчение. Он заболел, чуть ли не до смерти, но был восстановлен по молитве матушки Гранже, которая была теперь единственным моим утешением после Бога. По своему ребенку я горевала не более чем по своему отцу. Я только и могла сказать: «Ты, Господь, дал мне ее, и Тебе было угодно забрать ее, ибо она была Твоей». Что касается моего отца, то его добродетель была так повсеместно известна, что мне лучше хранить молчание, нежели приступать к этой теме. Его умение полагаться только на Бога, его вера и терпение были изумительны. Оба они умерли в июле 1672 года. С тех пор трудности не щадили меня, и хоть до сих пор я имела их в изобилии, однако они были лишь тенью тех больших испытаний, которые я отныне была обязана пройти. В этом духовном супружестве я желала иметь своим приданым только несение креста, бичевания, гонения, бесчестья, беззаконие и полное отсутствие моего «я», которые по великой благости Ему было угодно предназначить и даровать мне. Как я увидела позже, это послужило достижению разумных целей.

Однажды, когда я находилась в состоянии великой печали по причине удвоения как внешних, так и внутренних испытаний, я пошла в свою комнатку, чтобы дать волю слезам. Мысль о господине Берто пришла мне в голову с таким желанием: «О, если бы он почувствовал, отчего я страдаю!» Хоть он и писал мне, довольно редко, и с большими затруднениями, но в тот же день он прислал мне письмо о крестных муках. Это было самое прекрасное и утешительное из всего того, что он когда–либо писал мне на эту тему. Иногда мой дух был настолько подавлен постоянными испытаниями, которые едва оставляли мне время для передышки, что, оставшись одна, я повсюду глазами искала что–нибудь, что было бы мне облегчением. Любое слово, вздох, какой–нибудь пустяк, или даже осознание того, что кто–то сочувствует моему горю, уже было для меня утешением. Мне не было даровано даже взирать на Небеса, высказывая какую–нибудь жалобу. Любовь в то время держала меня так близко, что скорее желала этому несчастному творению погибнуть, нежели дать ему какую–нибудь поддержку или ободрение. О мой драгоценный Господь! Все же Ты дал моей душе победоносную поддержку, которая помогла мне триумфально пройти через все слабости моей природы, удержать Твой нож, чтобы принести ее в жертву всю, без остатка. И, тем не менее, эта природа столь порочная, исполненная всяких хитростей для сохранения своего существования, наконец, нашла способ питаться своим собственным отчаянием, своей верностью, пребывая под этим тяжким и постоянным бременем. Я старалась скрыть ту важность, которую я придавала всему этому. Но Твои глаза были слишком зоркими, чтобы не различить такой тонкости. Вот почему, мой Пастырь, Ты изменил свое отношение. Ты иногда успокаивал меня Своим посохом и Своим жезлом, го есть, Твоим отношением как любящим, так и жертвенным. Но все это лишь для того, чтобы довести мое состояние до крайней черты, как я и покажу это позже.

Глава 20

ДНА ЛЕДИ ВЫСОКОГО ПОЛОЖЕНИЯ, которую я иногда навещала, стала питать ко мне особенную привязанность, потому что (как она сама говорила) мой характер и манеры казались ей весьма приятными. Она сказала, что заметила во мне нечто сверхъестественное и необычное. Я думаю, это была некая внутренняя притягательность моей души, которая отражалась также и на моем лице. Однажды один джентльмен сказал тете моего мужа: «Я видел вашу племянницу, и по ее поведению сразу видно, что она живет в присутствии Божьем». Я была удивлена этим, так как не ожидала, что подобный человек мог знать, что значит присутствие Бога. Эта женщина высокого положения начала испытывать трогательное ощущение Бога. Пожелав однажды повести меня на представление, она услышала мой отказ (я никогда не посещала театр). Как повод для отказа я использовала постоянные недомогания моего мужа. Она очень принуждала меня пойти, сказав: «Его болезнь не должна удерживать вас от участия в каких–нибудь развлечениях, ибо вы еще не в том возрасте, чтобы быть прикованной к больному как сиделка». Я поведала ей о моих причинах. Тогда она осознала, что я поступаю, таким образом, более из набожности, нежели из–за недомоганий моего мужа. Когда она пожелала узнать о моем отношении к пьесам, то я сказала ей, что абсолютно не одобряю их, в особенности для женщины христианки.

Поскольку она была старше возрастом чем я, то сказанное мной произвело на ее разум такое впечатление, что она больше никогда не ходила в театр. Однажды в компании с ней и еще с одной госпожой, которая любила поболтать и которая читала «отцов», у нас зашел разговор о Боге. Эта госпожа рассуждала о Нем со знанием дела. Я же почти не проронила ни слова, будучи внутренне расположена к молчанию, и испытывая беспокойство из–за этой беседы о Боге. На следующий день моя знакомая пришла навестить меня. Господь так коснулся ее сердца, что она больше не в состоянии была сдерживать свои чувства. Я приписала это тому, о чем говорила другая женщина. Но она сказала мне: «В вашем молчании было нечто, что проникало до глубины моей души. Я не могла получать удовольствие от слов другой дамы». Тогда мы поговорили друг с другом открыто. Это значило, что Бог оставил неизгладимые впечатления Своей благодати на ее душе, и она продолжала настолько испытывать по Нему жажду, что с трудом могла вынести разговор о каком–нибудь другом предмете. Для того чтобы она всецело принадлежала Ему одному, Он лишил ее возлюбленного мужа. Он также посещал ее, наделяя суровыми испытаниями, и в то же время, так обильно изливая на ее сердце Свою благодать, что вскоре стал единственным господином ее души.

После смерти мужа и потери большей части имущества, она переехала жить в небольшое оставшееся у нее поместье, за четыре лье от нашего дома. Она получила согласие моего мужа на то, чтобы я поехала к ней на неделю утешить ее. И Бог даровал ей через меня все, в чем она нуждалась. Она обрела во мне глубокое понимание, но была несколько удивлена тем, что я сужу о вещах, проявляя способности намного выше моих естественных. Но я и сама удивлялась этому. Именно Бог даровал мне этот дар для ее блага, изливая поток благодати на ее душу, и не принимая во внимание недостойность того канала, который Ему угодно было использовать. С того времени ее душа была храмом Святого Духа, а наши сердца были соединены неразрывно.

Мой муж и я совершили вместе небольшую поездку, во время которой были испытаны мое смирение и покорность. Однако все прошло без особых трудностей или принуждения, столь сильным было действие божественной благодати. Лучше бы мы тогда тонули в реке. Все в отчаянном страхе выпрыгивали из экипажа, который тонул в зыбучих песках. Я же была настолько погружена внутрь себя, что и не подумала о какой–либо опасности. Бог избавил меня от нее, не дав мне даже подумать о попытке ее избежать. Я была совершенно спокойна при мысли о возможности увязнуть, если бы Он допустил это. Можно было сказать, что «я вела себя необдуманно». Я думаю, что такой я и была; но скорее я сама избирала погибнуть, доверяясь Богу, нежели спастись, завися в этом от самой себя. Что я могу сказать? Мы погибаем только из желания довериться Ему. Мое наслаждение заключается в том, чтобы во всем быть должной Ему. Это делает меня довольной во всех моих несчастьях, покорившись Ему, даже если бы они продолжались всю мою жизнь, нежели положить им конец, но зависеть в этом от самой себя. Однако я бы не советовала другим поступать подобным образом, если они только не пребывают в таком же расположении духа, в котором находилась я.

Поскольку болезнь моего мужа с каждым днем все больше усугублялась, он решил поехать в Сент–Рен. Он, казалось, очень желал, чтобы рядом с ним не было никого кроме меня, сказав мне однажды: «Если бы мне никогда не говорили ничего против тебя, я был бы с тобой более мягок, а ты была бы более счастлива». В этом путешествии я совершила много проступков самолюбия и удовлетворения своих интересов. Я стала похожа на того бедного путешественника, который заблудился ночью и не может найти дорогу, тропинку или хотя бы след. Мой муж, после возвращения из Сент–Рена, проезжал мимо Сент–Эдма. Не имея больше детей, кроме моего первого сына, который часто пребывал у врат смерти, он весьма желал иметь наследников, и ревностно о них молился. Бог услышал его желание и дал ему второго сына.

Я пребывала несколько недель без кого бы то ни было, осмеливающегося со мной заговорить, так как все знали о моей сильной слабости. Это было время уединения и тишины. Я старалась возместить себе потерю времени, которое я истратила на других людей, чтобы молиться Тебе, о мой Бог, и продолжать пребывать наедине с Тобой. Можно было бы сказать, что Бог обрел меня заново, и уже меня не покидал. Это было время постоянной радости без вторжений извне. Поскольку к тому времени я пережила столько внутренних трудностей и слабостей, это была уже новая жизнь. Казалось, что я находилась в центре осуществления блаженства. Но как же дорого стоило мне это счастливое время, поскольку оно было только подготовкой к полному лишению меня комфорта на несколько лет, когда я осталась безо всякой поддержки или надежды на возвращение! Это началось со смерти Матушки Гранже, которая была моим единственным утешением после Бога. Я услышала о ее смерти, прежде чем вернулась из Сент–Рена. Когда я получила эту новость, я исповедую, это был самый горький удар, который мне когда–либо доводилось испытывать. Я думала, что если бы мне удалось присутствовать при ее смерти, то я могла бы поговорить с ней и получить ее последние наставления. Но Бог повелел сделать удары моих потерь еще более болезненными, ибо теперь я была лишена ее поддержки. Действительно, за несколько месяцев до ее смерти, мне было показано, что даже, несмотря на трудности встреч с ней, они являлись для меня существенной поддержкой. Господь дал мне знать, что для меня будет полезно лишиться всего этого. Но когда она умерла, я еще так не рассуждала. Именно во время испытаний, когда она была взята от меня, мои тропинки привели в тупик. Именно она была той, которая могла бы вести меня по моему одинокому и сложному пути, окруженному обрывами и обрамленному шиповником и терниями. Как восхитительно действование моего Бога! Человек, которого Ты ведешь в долины смертной тени, не должен иметь провожатого, и тот, которого ты предназначил к погибели, не может иметь проводника. Все это для того чтобы побудить этого человека умереть для самого себя.

Теперь, после того, как Ты так милостиво спас меня, проведя Своей рукой по столь трудному пути, Ты твердо решил меня погубить. Но не следует считать, что Ты спасаешь лишь для того, чтобы погубить, или же ищешь заблудшую овцу лишь с тем, чтобы привести ее к еще большему заблуждению. Не нужно думать, что Тебе угодно воссоздавать то, что разрушено, и разрушать построенное. Ты сокрушал построенный человеческими усилиями храм, в который было вложено много стараний и труда, для того чтобы чудесным образом воздвигнуть божественное строение, здание сотворенное не руками человеческими, но вечное на Небесах. Тайны непостижимой мудрости Божией, неведомые никому кроме Его Одного! Человек, появившийся лишь несколько дней тому назад, уже желает проникнуть во все и установить свои пределы. Но кто познал разум Господень, или кто был у Него советником? Можно ли обрести мудрость, умерши для всего в этом мире и полностью лишившись своего я? Мой брат теперь открыто проявил ко мне свою ненависть. Он собирался жениться в Орлеане, и мой муж захотел посетить бракосочетание, желая оказать ему любезность. Он тогда был нездоров, а дороги были плохие, покрытые снегом, так что нам случилось перевернуться раз двенадцать или пятнадцать. Но не чувствуя себя обязанным такой вежливости, брат затевал с ним ссоры больше чем когда–либо, даже безо всякой на то причины. Я же оказывалась мишенью негодования с обеих сторон. В Орлеане мне случилось встречаться с одним человеком, о котором в то время у меня было очень высокое мнение. Беседуя с ним о духовных вещах, я была очень прямодушной и чувствовала себя свободно. Я думала, что у меня получается весьма хорошо, хотя после этого меня мучили угрызения совести. Как часто мы ошибочно принимаем плотские вещи за проявление благодати! Человек должен полностью умереть для себя, так как настоящие откровения могут исходить только от Бога.