Наташа Кампуш. 3096 дней: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Удовлетворившись этим, полицейские не стали осматривать дом, что им якобы радушно предложил Приклопил. Пока я сидела в подвале, надеясь на спасение и пытаясь не сойти с ума, они только пару раз щелкнули «Полароидом» машину, на которой я была похищена, и приложили фотографии к актам по моему делу. Сидя под землей в подвале, я в своих фантазиях представляла поиски так: криминалисты прочесывают все окрестности в поисках следов ДНК или мельчайших кусочков ткани от моей одежды. Но наверху картина выглядела совсем по-другому — ничего подобного полиция делать не стала. Они извинились перед Приклопилом и удалились, не удосужившись более тщательно осмотреть машину и дом.

О том, что Похититель находился на волосок от разоблачения, подойди полиция к делу немного ответственнее, я узнала только после освобождения из темницы. А то, что я больше никогда из нее не выйду, мне стало понятно уже примерно через неделю.

Пасха 1998 года выпала на 12 апреля. В Пасхальное воскресенье Похититель принес мне корзинку с пестрыми яйцами из шоколада и большого пасхального зайца. Воскрешение Христа мы «праздновали» в холодном свете голой лампочки за маленьким садовым столиком в моем затхлом застенке. Я радовалась сладостям и всеми силами пыталась отогнать мысли о внешнем мире и тех Пасхах, которые мы праздновали раньше. Трава. Свет. Солнце. Деревья. Воздух. Люди. Мои родители. В этот день Похититель «признался», что потерял надежду получить за меня выкуп, так как мои родители до сих пор не дали ему ответа. «Видимо, их не очень интересует твоя судьба», — сказал он. А дальше последовал приговор. Пожизненный. «Ты видела мое лицо и знаешь меня слишком хорошо. Теперь я не могу выпустить тебя на свободу. Я никогда не передам тебя твоим родителям, но попытаюсь, насколько возможно, позаботиться о тебе здесь».

В день светлой Пасхи все мои надежды окончательно рухнули. Я плакала и молила его отпустить меня на свободу. «У меня вся жизнь впереди, ты же не можешь запереть меня здесь навсегда. Что будет со школой? Что будет с моими родителями?» Я клялась Богом и всем, что мне свято, что не обмолвлюсь о нем ни одним словом. Но он мне не верил — на свободе я быстро забуду все свои обещания или сдамся под давлением полиции.

Я пыталась втолковать ему, что он же тоже не хочет остаток своей жизни провести рядом с жертвой преступления в подвале, и просила его отвезти меня куда-нибудь очень далеко с завязанными глазами — тогда я точно не смогу найти этот дом и назвать имена, чтобы полиция смогла выйти на его след. Я даже придумывала для него планы бегства. Можно переехать за границу — жизнь в другой стране будет в любом случае лучше, чем рядом со мной, запертой в подвале, и в постоянных заботах обо мне. Я скулила, молила и в конце концов начала орать: «Полиция все равно меня найдет! И тогда тебя посадят. Или расстреляют! А если нет, тогда меня найдут мои родители!» Мой голос сорвался. Приклопил же оставался совершенно спокойным. «Ты их совсем не интересуешь, забыла? А если они даже появятся здесь, я их убью». После этого, пятясь, покинул комнату и запер дверь снаружи.

Я осталась одна.

Только через десять лет, когда уже прошло два года после моего побега, в ходе полицейского скандала, разгоревшегося вокруг ошибок следствия и укрывательства фактов, мне было суждено узнать, что в те Пасхальные дни, не подозревая о том, я второй раз стояла на пороге спасения. В Пасхальный вторник, 14 апреля, полиция опубликовала показания других свидетелей, которые указывали на то, что утром в день похищения видели автофургон с затемненными стеклами недалеко от общины, где я жила. Номера машины указывали на Гензерндорф.[15]

Показания же другого свидетеля полиция не обнародовала. В тот же день, 14 апреля, проводник служебно-розыскных собак из венской полиции позвонил в полицейский участок. Дежурный части дословно записал следующие показания:

ЗАЖИВО ПОГРЕБЕННАЯ

Кошмарный сон становится явью

Одной из первых книг, которые я прочитала в застенке, была «Алиса в стране чудес» Льюиса Кэрролла. Книга оставила во мне неприятный, зловещий осадок. Алиса, девочка примерно моего возраста, во сне следует за говорящим Белым Кроликом к его норе. Когда она влезает в нее, то падает в глубину и приземляется в комнате с многочисленными дверями, оказавшись заточенной в промежуточном мире под землей. Дорога наверх закрыта. Алиса находит ключ к самой маленькой дверце и пузырек с волшебным зельем, выпив которое, уменьшается в несколько раз. Стоило ей протиснуться в узкий проход, дверь за ней захлопывается. В подземном мире, в который она теперь вступила, все вверх тормашками: постоянно меняющиеся размеры, говорящие животные, с которыми она там встречается, совершают вещи, не подлежащие никакой логике. Но, по-видимому, это никому не мешает. Все окружающее сошло с ума, вышло из-под контроля. Вся книга — сплошной пронзительный кошмар, в котором законы природы потеряли силу. Нет никого и ничего нормального. Девочка одна в непонятном ей мире, где не с кем перемолвиться словом. Она должна быть мужественной, запрещать себе слезы и принимать чужие правила игры. Ей приходится посещать бесконечные чайные церемонии шляпника, на которых веселятся всевозможные сумасшедшие гости, принимать участие в жестокой игре в крокет со злой Королевой Червей, в конце которой все остальные игроки приговариваются к смерти. «Голову долой!» — кричит королева и издает безумный смешок.

Алисе удается вырваться из подземного мира, потому что она просыпается от этого сна. Когда же я после нескольких часов сна открывала глаза, кошмар никуда не пропадал. Он был моей реальностью.

Вся книга, изначально носившая название «Приключения Алисы в подземном царстве», как будто в перевернутом виде описывала мое собственное положение. Как и Алиса, я тоже была замурована под землей в помещении, которое Похититель отгородил от внешнего мира множеством дверей. Так же и я была заперта в мире, где все известные мне законы потеряли свою силу. Все, что долгое время было важным в моей жизни, здесь утратило свое значение. Я стала частью больной фантазии психопата, которого не могла понять. Не осталось ни малейшей связи с миром, в котором я жила еще совсем недавно. Ни одного знакомого голоса, ни одного знакомого запаха, которые бы напомнили о том, что жизнь снаружи еще существует. Как же в этой ситуации я могла сохранить связь с реальностью и с самой собой?

Я страстно верила, что, как Алиса, внезапно проснусь в моей старой детской комнате, потрясенная страшным сном, не имеющим никакого отношения к моему «настоящему миру». Но сон, взявший меня в плен, был не моим сном — это был сон Похитителя. Но и он тоже не спал, променяв свою жизнь на осуществление своей ужасной фантазии, из которой и для него самого больше не было выхода.

С этого момента я больше не пыталась убедить Похитителя выпустить меня на свободу. Я поняла, что это не имеет смысла.

Мир, в котором я теперь жила, сжался до пяти квадратных метров. Если я не хотела сойти с ума, то должна была попробовать его покорить. Не ждать, дрожа, жестокого приказа, как народец карточных персонажей из «Алисы в стране чудес»: «Голову долой!»; не покоряться сдвинувшейся реальности, как все эти сказочные герои, а попробовать создать для себя в этом мрачном месте потайной уголок, в который, правда, в любое время может проникнуть Похититель, но где я все же смогу укутаться в сотканный из нитей моего внутреннего «я» и моей прошлой жизни защитный кокон.

Я начала устраиваться в своей темнице, превращая тюрьму Похитителя в мой дом, в мою комнату. Для начала я выпросила календарь и будильник. Я находилась в дыре безвременья, где только Похититель был властелином времени. Часы и минуты размазывались в вязкое месиво, облепившее все вокруг. Приклопил как Господь управлял Светом и Тьмой в моем мире. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. Голая лампочка устанавливала, когда мне спать, а когда бодрствовать.

Каждый день я спрашивала Похитителя, какой сегодня день недели и какое число. Я не знала, обманывает ли он меня, но, в общем-то, это не играло никакой роли. Самым важным для меня было чувствовать связь с моей прошлой жизнью «наверху». Был ли это будний, школьный день или выходной. Приближались ли праздники или дни рождения, которые мне хотелось провести вместе с моей семьей. Определять время — этому я тогда научилась — наверное, вообще самый надежный якорь в мире, в котором таится угроза совсем раствориться и исчезнуть. Календарь дал мне возможность немного ориентироваться во времени и освежить воспоминания, к которым у Похитителя не было доступа. Теперь я знала, должны ли дети вставать рано или могут выспаться. Мысленно я прослеживала распорядок дня моей матери. Сегодня она пойдет на работу. А послезавтра, может быть, встретится с подругой. А в выходные выедет со своим другом на пикник. Беспристрастные цифры и обозначения дней недели обрели свою собственную жизнь, дающую мне поддержку.

Так же, если не больше, был важен для меня будильник. Я попросила одну из тех старомодных моделей, в которой переход секундной стрелки сопровождается громким тиканьем. Такой будильник был у моей любимой бабушки. Будучи маленьким ребенком, я ненавидела это громкое тиканье, мешавшее уснуть и проникавшее в мои сны. Теперь я держалась за этот звук так же, как тонущий цепляется за последнюю соломинку, по которой сверху еще поступает немного воздуха. Каждым своим «тик» будильник подтверждал, что время не остановилось, а Земля вертится дальше. В моем подвешенном состоянии — без ощущения времени и пространства, он был моим тикающим мостиком к реальному миру там, снаружи.

Настроившись, я могла так сильно сконцентрироваться на его звуке, что по меньшей мере на пару минут «выключала» изнурительное жужжание вентилятора, заполнявшее помещение до ощущения физической боли. Когда я по вечерам лежала на своей постели, пытаясь заснуть, тиканье будильника было длинным спасательным канатом, цепляясь за который, я могла перебраться из подвала в свою детскую кровать в бабушкиной квартире. И там я засыпала успокоенная, зная, что в соседней комнате она стережет мой сон. В такие вечера я часто втирала немножко «Францбрандвайн» в руку. Уткнувшись в нее лицом, я втягивала носом его характерный запах, и меня охватывало чувство бабушкиного присутствия. Как и раньше, когда я ребенком прятала лицо в ее фартук. Только так я могла заснуть.

В течение дня я была занята созданием в крошечном помещении максимального уюта. Я попросила Похитителя принести моющие средства, чтобы вытеснить влажный запах подвала и смерти, заполнивший собой всё. Из-за избыточной влажности, образовавшейся только из-за одного моего присутствия, на полу подвала появился тонкий налет черной плесени, делающий воздух еще более затхлым, а дыхание тяжелым. В одном месте ламинат вздулся, потому что от земли поднималась сырость. Это пятно было постоянным и болезненным напоминанием о том, что я, похоже, нахожусь очень глубоко под землей. Похититель принес мне набор красного цвета — совок и щетку, бутылку «Pril», освежитель воздуха и точно такие же тряпки для уборки с запахом тимьяна, какие я раньше всегда видела в рекламе.

И вот каждый день я тщательно выметала все углы застенка и до блеска оттирала пол. Скоблить я начинала от двери. Стена там была ненамного толще, чем сама створка. Оттуда она косым углом вела к той части помещения, где размещались унитаз и умывальник. Я часами могла оттирать средством от налета следы от каждой капельки воды в раковине, пока она не начинала сверкать безупречной чистотой. А унитаз отмывала так, что он становился похож на драгоценный цветок из фарфора, выросший из пола. После этого продолжала мыть от двери в направлении другой части комнаты: сначала вдоль более длинной, а потом более короткой стороны стены, пока не добиралась до противоположного двери узкого простенка. Заканчивая уборку, я отодвигала лежак в сторону и убирала в середине комнаты. Я скрупулезно следила за тем, чтобы использовать не очень много тряпок и жидкости, увеличивающих влажность в помещении.

Когда я заканчивала уборку, в воздухе оставался висеть химический дух — некое подобие свежести, природы и жизни, и я жадно втягивала его в себя. А когда я распыляла немного освежителя воздуха, то на мгновение забывала обо всем. Хотя запах лаванды не был чем-то необычным, он дарил мне иллюзию цветущих полей. Тогда я закрывала глаза, и картинка с баллончика становилась кулисой, скрывающей от меня стены тюрьмы: в мечтах я бежала вдоль бесконечных сине-лиловых полей лаванды, чувствуя под своими ступнями мягкую землю и вдыхая горьковатый аромат цветов. Теплый воздух был наполнен жужжанием пчел, горячее солнце припекало мои плечи. Надо мной раскинулось глубокое синее небо, бесконечно высокое, бесконечно широкое. Поля тянулись до самого горизонта, не ограниченные ни стенами, ни преградами.

Я мчалась так быстро, что появлялось ощущение, что я вот-вот взлечу. И ничто не сдерживало меня в этой сине-лиловой бесконечности.

Но стоило открыть глаза, как голые стены сразу возвращали меня из моего фантастического путешествия в реальность.

Картины. Мне нужно больше картин, картин из моего мира, которые только я могла создать. Которые не соответствовали бы больной фантазии Похитителя, набрасывающейся на меня из каждого угла комнаты. Постепенно я начала разрисовывать восковыми мелками из моего пенала стены, облицованные плитами из прессованного дерева. Мне хотелось оставить что-то после себя — так заключенные оставляют на стенах своих камер зарубки и царапины. Рисунки, высказывания, насечки на каждый единственный день. Они это делают не от скуки, теперь я это поняла: рисование является одним из методов, позволяющих справиться с чувством бессилия и беспомощности. Это делается ими для того, чтобы доказать себе и другим, которые когда-либо вступят в эту камеру, что они существуют или, по меньшей мере, когда-то существовали.

Мои «наскальные рисунки» имели еще и второе назначение. Этим я создавала себе декорацию, внутри которой могла представить, что я дома. Первым делом я попыталась изобразить на стене подобие прихожей в нашей квартире — на двери в темницу я пририсовала нашу дверную ручку, на стене рядом с ней — маленький комод, до сих пор стоящий у моей матери в коридоре. Я педантично вырисовывала контуры и ручки выдвижных ящиков, пока не закончилась краска, но для иллюзии хватило и этого. Лежа на своей постели и глядя в направлении двери, я могла представить, как она сейчас откроется, в нее войдет мама, поздоровается со мной и положит на комод ключи.

Следующим на стене стало изображение генеалогического древа. Мое имя стояло в самом низу, потом имена моих сестер, их мужей и детей, моей матери и ее друга, моего отца и его подруги, а на кроне — моих дедушек и бабушек. Для составления этого генеалогического древа мне потребовалось много времени. Оно освободило для меня местечко в этом мире и дало ощущение, что я часть одной семьи, часть одного целого, а не взорванный атом вне реального мира, как я это себе часто представляла.

На противоположной стене я намалевала большую машину. Предполагалось, что это серебряный «Мерседес SL» — мой любимый автомобиль. Такая модель хранилась у меня дома, и я мечтала купить эту машину, став взрослой. Вместо шин она катилась на пышных женских грудях. Такое граффити я как-то увидела на бетонной стене недалеко от дома. Сейчас я не могу сказать, почему выбрала именно этот мотив. По-видимому, мне хотелось чего-то жесткого, предположительно взрослого. Уже в последние месяцы в школе я иногда сбивала с толку учителей своими провокационными выходками. Во время перемен между уроками нам разрешалось рисовать мелками на доске при условии, что мы все вовремя сотрем. В то время, как другие дети рисовали цветы или фигуры из комиксов, я царапала «Протест!», «Революция!» или «Долой учителей!» Такое поведение в маленьком классе из двадцати детей, с которыми обращались так бережно, как в детском саду, выглядело вызывающим. Не знаю, с чем это было связано: продвинулась ли я в своем половом созревании немного дальше своих одноклассников или просто хотела щелкнуть по носу тех, кто обычно меня дразнил. В любом случае, маленький мятеж в моем застенке, заключавшийся в этих рисунках, придавал мне силы. Точно так же, как и одно плохое слово, которое я выцарапала в потайном местечке на стене мелкими буквами: «Г…к». Этим я хотела выразить протест, совершить что-то запретное. По-видимому, это совсем не произвело впечатления на Похитителя, так как он ни словом не прокомментировал эту надпись.

Однако самые важные изменения в моей темнице произошли с появлением телевизора и видеомагнитофона. Я постоянно просила об этом Приклопила, и в один прекрасный день он действительно притащил аппаратуру вниз и поставил рядом с компьютером на комод. Спустя недели, в течение которых я соприкасалась с «жизнью» только в одном лице, а именно — в лице Похитителя, с помощью экрана мне удалось впустить в подвал пестрое подобие человеческого общества.

Сначала Приклопил беспорядочно записывал все телевизионные программы дня подряд. Но скоро ему надоело вырезать новости, в которых все еще иногда упоминалось обо мне. Он делал все возможное, чтобы я не получила и малейшего намека на то, что во внешнем мире обо мне не забыли. В конце концов, важнейшим средством психологического воздействия было его стремление внушить мне, что моя жизнь не интересует никого, в особенности моих родителей, делая меня более уступчивой и зависимой.

[15] Административный округ, к которому относится Штрасхоф.